Пятаева Л.В.Филология

ПЯТАЕВА Л.В. Жизнь как море житейское: об одном архетипическом образе русской романтической поэзии

Образ моря традиционно считается одним из самых роман­тических образов в лирике. Это давно стало общим местом в ли­тературоведении и, казалось бы, не требует дополнительных под­тверждений — особенно, когда речь идет о русском и европейском романтизме. В.А. Жуковский («Море» и др.), А.С. Пушкин («К морю», «Погасло дневное светило», «Кто, волны, вас остано­вил…»), Ф.И. Тютчев («Конь морской» и др.) и многие другие авторы, отечественные и зарубежные, отдали дань этому образу. Морю в любом из перечисленных выше стихотворений свойст­венны такие качества, как динамичность, двойственность, обман­чивость, стремление вырваться за пределы эмпирии — «развоплотиться». Поэтами акцентируется стихийность, хаотичность как одна из главных семантических составляющих константы. Сле­дует добавить, что в романтизме образ моря образует устойчивую параллель к душе романтического героя, такой же бесконечной и непредсказуемой, полной контрастов, как морская стихия. По­добную мысль высказывает, например, персонаж Шатобриана: «душа, такая же, как твоя, о Амели, но полная гроз, подобно океану, кораблекрушение более ужасное, чем то, которое может потерпеть мореход»1. Романтическому герою свойственно также стремление интенсифицировать жизнь, вобрать в себя мощь при­роды, ее стихийность. И хотя в знаменитом лермонтовском «Па­русе» море спокойно, гармонично, зато самому парусу — двойни­ку лирического субъекта — присуща дисгармония и душевный ха­ос, он спорит не с бурей, но с самим собой.

В плане художественной выразительности образ моря и в прозе, и в поэзии романтиков является символом или зримой мета­форой тоскующей по идеалу человеческой души. Но если при по­верхностном рассмотрении семантическое наполнение образа мор­ской стихии, а также поэтические средства, связанные с его худо­жественным воплощением, не вызывают сомнений, то при более подробном анализе даже у некоторых «общепризнанных» роман­тиков этот образ воплощается не совсем по привычному канону.

Так, уже в первом стихотворении Ивана Козлова (1779 — 1840 гг.) «Ночь на реке» (1821 г., перевод из Ламартина)2 образ реки (ιокеана, воды) полисемантичен. Все стихотворение по­строено на перетекании различных значений, ипостасей этого об­раза, на игре с ними, осуществляющейся с помощью различных тропов. Это и метафора «океан веков», подразумевающая жизнь Вселенной, и олицетворение реки как живого существа, к кото­рому обращается автор. Река — это и воспоминание лирического героя, образ «река-жизнь» актуализируется также в песне герои­ни через мотив пристани. Сравнение земного счастья с «полной струей» продолжает развивать цепь ассоциаций. В финале возни­кает мотив памяти воды, актуальный и для язычества, и для хри­стианства. В реке, как в зеркале, отражается реальность, следова­тельно, она «запомнила» образ возлюбленной.

К зеркальной отражательной способности воды Козлов об­ращается и в переводе из Байрона «К морю» (1828 г.). Но здесь эта способность приобретает совершенно иной характер и переведена в иную плоскость: море является зеркалом самого Бога, отражени­ем его Божественных свойств. Не случайно поэт избирает именно этот отрывок для перевода из поэмы Байрона «Паломничество Чайльд Гарольда». Его, несомненно, привлекает размах и четкая аллегоричность финальной сцены поэмы. При сравнении перевода этих строф, сделанных Козловым («К морю»)3 и Батюшковым («Есть наслаждение и в дикости лесов…»)4, видно, что основная мысль данного отрывка выражена Батюшковым более «пантеистично»: для его лирического героя природа — «мать» и «влады­чица», у Козлова же эта мысль звучит иначе: «Природу я душою обнимаю…». Его лирический герой, оставаясь в рамках христиан­ского мировоззрения, желает постичь Божий мир, а не поклонить­ся природе (что более свойственно язычеству).

Вообще выход лирического героя в природу (особенно к морю) есть выход в «иносферу», на другой высший уровень бы­тия5. Море обладает в данном отрывке Божественными свойст­вами вечности, всемогущества, свободы, бесконечности, неизме­няемости, само является «властелином времен и пространств», судией всего земного. Море — это уже не земля, но еще и не Небо, оно лишь отражает Небо, приоткрывая нам тайну творения. И в то же время внимание Козлова не останавливается на множестве других отрывков, в которых море — бушующая стихия, созвучная душе лирического героя {«Бушуйте, вихри! Мчитесь облака! /Ярад кипенью, грохоту и вою…» и т.д.) 6.

Стихотворение Козлова «Два челнока» (1833 г.)7 также алле­горично, построено по принципу антитезы. Река-жизнь, по которой плывут два пловца, по-разному воспринимается ими. Река ограниче­на берегами — земным эмпирическим существованием. Бездна (ме­сто, где река впадает в море) — смерть, море — вечная жизнь. И если в известном стихотворении Н.М. Языкова «Пловец» лирический ге­рой спорит с бурей, чтобы достичь «блаженной страны» (здесь речь идет о так называемом «земном рае»), то у Козлова обоих пловцов влечет «реки стремленье». Несмотря на то, что один челнок легко летит в волнах, другой же с трудом рассекает их, один пловец стра­шится мрачной бездны, а другой — нет, оба они оказываются в голу­бом море вечной жизни, где их земные страхи и страдания приво­дятся к «общему знаменателю». Идея своего личного пути к Царству Небесному прослеживается здесь в очень прозрачной аллегории. Сам цвет моря (голубой), блеск и сияние «огнистой радуги» соот­ветствуют пейзажу земли обетованной в лирике Козлова В своей пейзажной конкретике земля обетованная воплощает земной рай, в то время как морская стихия является отражением рая небесного.

Подобная четкость аллегорической дихотомии свойственна не столько романтической эстетике, сколько эстетике классицизма, которая более корреспондирует с образной иносказательностью и дидактичностью Священного Писания. Утверждая данное положе­ние, мы исходим из того, что в романтической эстетике первосте­пенное значение имеет не аллегория, а символ, который самодоста­точен. «В нем можно что-то найти или не найти, однако существует он вовсе не для того, чтобы что-то расшифровывать или объяс­нять», — отмечает Е. Курганов. Даже стихотворение Пушкина «К морю», по мнению того же исследователя, с натяжкой можно отнести к романтической лирике, т.к. в нем «образ моря непосред­ственно построен по законам аллегории» и «море у Пушкина обо­значает целый спектр явлений, от Байрона до Наполеона»8.

У Козлова море почти никогда не персонифицируется, но всегда является либо аллегорией жизненного пути («море житей­ское»), либо конечной целью земного существования («море — вечность»). Даже в одном из самых «байронических» стихотво­рений Козлова «Новые стансы» (1826 г.) образ бурного моря дос­таточно конкретен — это путь, стремительное движение лириче­ского героя, который, без сомнения, несет комплекс романтиче­ских переживаний.

Образ «моря житейского» в лирике Козлова близок дан­ному образу из Священного Писания. Так в 106 псалме речь идет об отправляющихся «на кораблях в море» и «производя­щих дела на больших водах» (Пс. 106: 23). В комментариях к этому псалму в Толковой Псалтыри говорится о том, что под морем псалмопевец подразумевает «загруженную множеством вещественности жизнь, возмущаемую всеми ветрами искуше­ний». Но «неразумные люди», которые вместо того, чтобы возделывать земной рай, пустились в жизнь (в «море»), пол­ную страстей и искушений, «погрузившись в житейское зло и многократно претерпев кораблекрушение души <…>, увидели над собой дела человеколюбия Того, Который <…> спасает нас от погружения в глубины»9. Этот образ также распростра­нен в поучениях святых отцов. Так, преп. Феодор Студит в «Огласительных поучениях…» говорит: «Будем держать якорь веры нашей, прострем парус нашей надежды, и всею силою нашею будем переплывать всякую пучину сей жизни. Во вре­мя долгого плавания всегда бывает, что нас беспокоят против­ные ветры, т.е. плотские пожелания; волны и волнения возни­кают из глубины сердечных помышлений и многое другое, что случается с плавающими по морю <…> А под многоводием корабля разумеется неисповедание грехов, ибо многократно бывает, что если корабельщики не вознерадеют о воде в ко­рабле, то от нерадения потопают вместе с кораблем»10.

Мотив жизнь как море житейское, впервые появившись в стихотворении «К другу В.А.Ж.» (1822 г.) в традиционных образ­ах челнока и пловца, является сквозным в поэзии Козлова. Этот мотив у Козлова восходит и к «Потоплению» Державина, и к «Пловцу» Жуковского. Но если у Державина — это прямая алле­гория с моралью в финале, а у Жуковского стихотворение носит характер народной песенки, в центре которой — лирический пер­сонаж (ср. с его же стихотворением «Путешественник»), то у Козлова в одноименном с Жуковским тексте («Пловец», 1835 г.) данный образ является сугубо элегическим.

Сам лирический субъект не ощущает раздвоения и дисгар­монии (в отличие от лермонтовского Паруса); он размышляет над «тайной чудного условья» земной жизни, которая мыслится им как напряженное противостояние «дум небесных и страстей» в душах людей. В стихотворении поэт прибегает к прямому сопос­тавлению «море — жизнь»: «В груди моей стесняя горе, / Разби­тый бурею пловец, / На синее смотрю я море, / Как бы на жизнь смотрел мертвец»11. Здесь образ моря традиционно (для Козло­ва) сочетается не только с образом челна, но и с образом путе­водной звезды, что естественно ассоциируется с аналогиями в Священном Писании.

Челн {«челнок надежды» — ср. с высказыванием Феодора Студита) у Козлова напоминает евангельскую лодку, в которой апостолов застала буря. Но буря — искушения и скорби земной жизни — в данном случае не разрешается мольбой к Богу о помо­щи (как это было в евангельском тексте). Следует вспомнить о том, что в Священном Писании море символизирует не просто земное бытие человека, но жизнь, полную грехов. Поэтому пози­ция лирического героя Козлова демонстрирует осмысление им земных страданий вообще. Он не задумывается о причинах сво­его «кораблекрушения», но лишь скорбит о тех «кораблях разби­тых», которые не смогли преодолеть свое море страстей и по­гребли свои «высокие думы и чувства» на дне морском.

Образ бездны, дна моря — в значении преисподняя — также упоминается в Библии (см. Книгу Иова: «Нисходил ли ты во глу­бину моря и входил ли в исследование бездны? Отворялись ли для тебя врата смерти, и видел ли ты врата тени смертной?» (Иов 38: 16-17)). Образ же звезды может быть воспринят двояко. Звезда ведет волхвов к родившемуся Спасителю, и этот образ, (уже метафорически) употребляется в Апостольских Посланиях: доколе «не взойдет утренняя звезда в сердцах ваших» (2 Пет. 1: 19). У Козлова звезда всегда указывает путь, но если в ранней ли­рике звезда — приветная, лучезарная («К другу В.А.Ж.», «Сон не­весты»), то позднее звезды манят в даль «неверную» («Пловец») и часто соединены с соответствующими эпитетами. В стихотво­рении «Русская певица» звезда — «мелькающая»у следовательно, свет ее обманчив.

Не стоит забывать, что звезда, влекущая лирического героя, сияет над «морем житейским», т.е. над морем греха, и может быть лишь очередным призраком, соблазном. Свет евангельской исти­ны ассоциируется в Священном Писании прежде всего со светом солнечным. Ночные светила в поэтике Козлова, как и в мире ро­мантиков, актуализируют скорее мистически темные силы и свя­заны с глубинами подсознания. Образ звезды в данном случае мо­жет рассматриваться как один из компонентов оппозиции ложно­го, обманчивого, призрачного света, с одной стороны, и света ис­тинного, благодатного — с другой. Вновь налицо прием антитезы, свойственный Священному Писанию. Романтическому же стилю скорее присуща усиленная метафоричность. Стремление зафикси­ровать, регламентировать жизнь в статичной антитезе противоре­чит романтическому видению мира с его пафосом «текучей жиз­ни». Романтические идеи воплощаются в «абсолютном синтезе аб­солютных антитез»12, в постоянном споре двух мыслей. В поэзии Козлова идеи (по крайней мере, связанные с функционированием данного образа) выражаются не в споре, диалоге, а через статич­ное противостояние двух далеких полюсов.

Итак, можно сделать вывод о том, что в осмыслении столь распространенного поэтического образа Козлов в меньшей мере использует средства романтической поэтики и чаще прибегает к образности и стилю Священного Писания. Семантическое напол­нение образа также раскрывается в сопоставлении с семантикой образа моря в Библии и в трудах св. отцов. Море у Козлова — это чаще всего «море житейское» и только иногда «море вечности». Романтический компонент в семантике данного образа явно при­глушен.

Мир Православия: сб. ст. Вып. 8 / сост.: Н.Д. Барабанов, О.А. Горбань; Волгоград, 2012. С. 486-493.

Примечания

  1. Шатобриан Ф.-Р. де. Атала Рене. М., 1992. С. 82.
  2. Козлов И.И. Полное собрание стихотворений / вступ. ст., подго­товка текста и прим. И.Д. Гликмана. Л., 1960. С. 57 — 59.
  3. Там же. С. 135 — 136.
  4. Батюшков К.Н. Стихотворения. М., 1987. С. 180.
  5. См.: Сильман Т.И. Заметки о лирике / послесл. Д.С. Лихачева Л., 1977.
  6. Байрон Дж.Г. Собрание сочинений : в 4 т. / сосг. и общ. ред. Р.Ф. Усмановой. М., 1981. Т. 2. С. 199.
  7. Козлов И.И. Указ. изд. С. 222 — 224.
  8. Курганов Е. Пушкин и романтизм [Электронный ресурс] //Крещатик : электрон, журн. Вып. 21. (http://kreschatik.nm.ni/21/36.htm) — Загл. с экрана.
  9. Толковая Псалтырь Евфимия Зигабена, изъясненная по святоотече­ским толкованиям. — Репр. воспроизв. изд. 1882 г. М., 1993. С. 186.
  10. Феодор Студит, преп. Огласительные поучения и завещание. — Репр. воспроизв. изд. 1896 г. М, 1998. С. 19.
  11. Козлов И.И. Указ. изд. С. 261.
  12. Берковский Н. Я. Романтизм в Германии. СПб., 2001. С. 85.

Смотреть и скачать статью в формате pdf

Оставить комментарий