Гольденберг А.Х.Русская агиографияФилология

ГОЛЬДЕНБЕРГ А.Х. Святитель Иннокентий Херсонский в духовной и творческой биографии Н. В. Гоголя

Среди выдающихся духовных деятелей гоголевской эпохи од­но из первых мест занимал архиепископ Иннокентий Херсонский (1800 — 1857). Известный богослов, талантливейший педагог, вы­дающийся церковный оратор Иннокентий (в миру Иван Алексеевич Борисов) родился в г. Ельце. Он воспитывался в Киевской духовной академии, был профессором Санкт-Петербургской духовной акаде­мии, затем ректором Киевской духовной академии. С 1836 г. — епи­скоп, с 1845 г. — архиепископ: занимал кафедры в Вологде (1841), Харькове (1842 — 1848), Одессе (1848 — 1857), умер в сане архиепи­скопа Херсонского и Таврического в Одессе. Канонизирован Рус­ской Православной Церковью в 1997 г.

В качестве преподавателя богословских дисциплин он применил новый метод изложения богословия — исторический и историко-сравнительный, широко использовал в своих тру­дах сочинения западных богословов и философов. Иннокентий оживил интерес к ученым занятиям, ввел новые предметы преподавания, такие, например, как сравнительное богословие и «экклезиастика», соответствующие уровню научного разви­тия на Западе.

Высокую оценку современников святителя получили его церковно-исторические сочинения «Жизнь святого апостола Пав­ла», «Жизнь священномученика Киприана, епископа Карфаген­ского», «Последние дни земной жизни Господа нашего Иисуса Христа», «История христианской церкви в Польше». Для рас­смотрения событий Священной истории он первым в России ис­пользовал историко-археологический метод. В своих философ­ских взглядах Иннокентий был близок немецкой натурфилосо­фии, Шеллингу, а особенно Баадеру, которого высоко ценил. «Однако, как ни труден и опасен был этот “западнический” этап, он был неизбежен… Ибо от опасностей мысли нельзя укрыться в запретах, но только в творчестве…», — писал историк русского бо­гословия протоиерей Георгий Флоровский *.

На формирование Иннокентия-проповедника оказал серьез­ное влияние известный французский церковный оратор рубежа XVII — XVIII вв. Ж.Б. Массийон, книгами которого он увлекался в студенческие годы. Но главной заслугой Иннокентия как ду­ховного писателя стало творческое преобразование русской про­поведи, освобождение ее от схоластики, избытка славянизмов, выработка нового языка и слога — по определению современника, «чистого» и живого. За свои научные заслуги в 1836 г. он был из­бран действительным членом Российской Академии наук по От­делению русского языка и словесности.

Проповеди Иннокентия широко распространялись в печат­ном виде и принесли ему всероссийскую известность. Несметные толпы почитателей собирались в киевских и харьковских храмах, многие специально приезжали из далеких мест, чтобы послушать и увидеть Иннокентия. Его проповеди, по свидетельству совре­менников, одновременно умиляли, трогали, поражали и востор­гали слушателей. Уже при жизни за ним закрепилось имя Русско­го Златоуста. Проф. Малышевский писал через 12 лет после кон­чины Иннокентия: «Едва ли не более всех заставил он современ­ное ему русское общество полюбить свою русскую проповедь, едва ли не шире всех распространил он просветительское влия­ние ее на общество»2. Изданные в Киеве за время ректорства в духовной академии «Собрание слов и бесед» Иннокентия в 2 то­мах, сборники проповедей «Страстная седмица», «Светлая сед­мица» и «Первая седмица Великого поста» вызвали большой ре­зонанс среди образованной части русского общества. Восторжен­ными рецензиями на них откликнулись И.В. Киреевский и С.П. Шевырев. Первый из них писал в 1842 г.: «Читая проповеди преосвященного Иннокентия, вы чувствуете, что ему не безызве­стны все ваши мысленные волнения, что вся гордость разумного развития, все хитросплетения современной науки не могут пред­ставить ему никакого нового возражения, незнакомого его много трудившейся мысли, еще не побежденного в глубине его внут­реннего сознания. Этим, кажется, объясняется всеобщее действие его проповеди, равно согревающей сердце человека безграмотно­го и многоученого…»3. Иннокентий стал одним из любимых ав­торов журнала «Москвитянин», в котором печатались и его сочи­нения, и отклики на них. Издатель журнала М.П. Погодин, дру­живший с архиепископом до самой его кончины и много сделав­ший для распространения трудов и сохранения памяти о лично­сти духовного писателя, выпустил в 1843 году трехтомное собра­ние его сочинений4.

Письма Гоголя 1840-х годов содержат неоднократные просьбы прислать ему творения Иннокентия. Он рекомендует их для чтения самым близким людям. Так, в письме С.П. Шевыреву из Неаполя от 20 февраля 1847 г., есть просьба «купить на мои деньги» проповеди Иннокентия для передачи их в Васильевну се­стре писателя Ольге. Шевырев отвечает: «Иннокентия пропове­дей нет: все издание истощилось»5. 6 декабря 1847 г. Гоголь сно­ва обращается к нему: «Если хватит денег, то, пожалуйста, при­совокупи к книгам новую, недавно вышедшую книгу Иннокен­тия, в которой, говорят, очень хорошие поучительные слова.. .»б.

Иннокентий находился в дружеских отношениях и перепис­ке со многими литературными деятелями, входившими в круг общения Гоголя. Это уже упомянутые Киреевский, Погодин, Ше­вырев, а также Бодянский, Жуковский, Кукольник, Надеждин, Максимович, Снегирев, Сомов, Хомяков. В Киеве началась мно­голетняя дружба Иннокентия с М.А. Максимовичем, исполняв­шим должность первого ректора открытого в 1834 г. университе­та Св. Владимира. В книге «Письма о Киеве и воспоминания о Тавриде» (1871) Максимович посвятил ему немало проникновен­ных строк. Планам Гоголя переехать в Киев вместе с Максимо­вичем и стать там профессором по кафедре всеобщей истории сбыться, как известно, не удалось. Но о подробностях киевской жизни своего друга, в том числе о его общении с Иннокентием, Гоголь, несомненно, был хорошо осведомлен.

Первая встреча с Иннокентием в апреле 1842 г. стала для писателя судьбоносной. Приехавший в Москву уже в качестве главы харьковской епархии Иннокентий благословил Гоголя на поездку в Иерусалим. О том, какое впечатление это произвело на Гоголя, нам известно из воспоминаний С.Т. Аксакова: «…вдруг входит Гоголь с образом спасителя в руках и сияющим, просвет­ленным лицом. Такого выражения в глазах у него я никогда не видывал. Гоголь сказал: “Я все ждал, когда кто-нибудь благосло­вит меня образом, и никто не сделал этого; наконец Иннокентий благословил меня, теперь я могу объявить, куда я еду: ко гробу господню”. Он провожал Иннокентия, и тот, прощаясь с ним, благословил его образом. Иннокентию, как архиерею, весьма ес­тественно было благословить Гоголя образом; но Гоголь давно желал, чтобы его благословила Ольга Семеновна (жена С.Т. Ак­сакова. — А.Г), а прямо сказать не хотел… На вопрос, надолго ли едет он, Гоголь отвечал различно. Сначала сказал, что уезжает на два года, потом, что на десять, и, наконец, что он едет на пять лет. Ольга Семеновна сказала ему, что теперь она ожидает от не­го описания Палестины, на что Гоголь отвечал: “Да, я опишу вам ее, но для того мне надобно очиститься и быть достойну”»7.

Между тем, посылая Иннокентию в мае 1842 г. экземпляр только что вышедшего первого тома «Мертвых душ», Гоголь пишет о своих жизненных планах и творческих замыслах более определенно: он назначает преосвященному через два года новую встречу — в Иерусалиме — после завершения второго тома поэмы. Письмо Гоголя пронизано профетическим пафосом: «Полный душевного и сердечного движения, жму заочно вашу руку; и си­лою вашего же благословения благословляю вас! Неослабно и твердо протекайте пастырский путь ваш! Всемогущая Сила над нами. Ничто не совершается без нее в мире. И наша встреча была назначена свыше. Она залог полной встречи у гроба господа. Не хлопочите об этом и не думайте, как бы ее устроить. Все совер­шится само собою. Я слышу в себе, что ждет нас многозначи­тельное свиданье. Посылаю вам труд мой! Взгляните на него дружелюбно. Это бледное начало того труда, который светлой милостью небес будет много не бесполезен… В Риме я пробуду никак не менее двух лет, то есть пока не кончу труд, а там в же­ланную дорогу! Прощайте! Вы меня не позабудете, я знаю… Ваш образ, которым вы благословили меня, всегда со мною!»*. В та­ком тоне о себе и своей поэме Гоголь еще никому не говорил. Из этого письма следует, что писатель и церковный пастырь догово­рились о встрече в Иерусалиме. Но что значит фраза «не хлопо­чите об этом»? Рискнем предположить, что Иннокентий поделил­ся с Гоголем теми трудностями, которые он испытал, пытаясь по­лучить разрешение на паломничество ко Гробу Господню. В 1840 г. он просил киевского митрополита Филарета ходатайствовагь об этом перед Синодом. Хлопоты Филарета не увенчались успехом. Ссылаясь на сложные политические отношения с Тур­цией, влиятельные члены Синода отказали Иннокентию9.

В этом же письме Гоголь просит Иннокентия о духовном покровительстве над своими близкими: «Мертвые души» «доста­вит вам маминька моя лично, которую благословите вашим бла­гословеньем». Имя Иннокентия не раз потом возникнет в пере­писке Гоголя с матерью и сестрами. Одной из причин их неосла­бевающего интереса к личности пастыря могла стать энергичная деятельность епископа по возрождению храмов и монастырей харьковской епархии, с которыми были связаны семейные преда­ния Гоголей-Яновских.

При Екатерине II началась секуляризация монастырского имущества, у монастырей были отобраны права на владение зем­лями и крестьянами. Они перешли в собственность государства с обязательством со стороны последнего взять на себя их содержа­ние. Поскольку это оказалось для казны слишком обременитель­ным, было решено закрыть 531 монастырь из 953-х в то время существовавших. В их число попали все монастыри харьковской епархии. Многочисленные обращения верующих в Святейший Синод о возобновлении хотя бы наиболее почитаемых обителей долгие годы оставались без ответа. Лишь однажды харьковскому генерал-губернатору Леванидову удалось (в 1797 г.) добиться восстановления Куряжского монастыря. Одним из первых шагов нового харьковского епископа стало ходатайство о восстановле­нии Свято-Троицкого Ахтырского монастыря, закрытого указом 1787 года. Состояние некогда процветавшего монастыря было плачевным. Из трех храмов сохранился только Троицкий, кото­рый был обращен в приходскую церковь. Храмы же Благовещен­ский и Преображенский, равно как н монастырская ограда, были разобраны, а кирпич продан по пятьдесят копеек за тысячу. При этом произошла история в духе гоголевского «Ревизора»: ахтырский городничий Мандрыкин выстроил себе из почти дарового кирпича прекрасный дом10.

Благодаря настойчивым усилиям Иннокентия Синод 18 ноября 1842 г. принял решение о возобновлении монастыря. Однако торже­ственное его открытие было отложено архиепископом на лето. И не только потому, что надо было найти и вернул, монастырские цер­ковные вещи, розданные и распроданные при закрытии монастыря. Иннокентий хотел совместить эту церемонию с другой, не менее торжественной. Он добивался учреждения ежегодного крестного хода с перенесением Чудотворной иконы Ахтырской Божией Мате­ри из городского Петровского собора в Ахтырский монастырь. Ве­чером 2 июля 1843 г. в день обретения Чудотворной иконы Инно­кентий совершил Божественную литургию в Петровском соборе, а в 7 часов утра возглавил крестный ход из города в монастырь, стоя­щий на высокой горе. Губернатор вместе с губернским предводите­лем дворянства несли чудотворную икону Богоматери. Завершился крестный ход литургией в Троицком соборе монастыря и закладкой каменного здания теплого храма и братских келий. В конце литур­гии Иннокентий произнес слово, начинающееся текстом из Еккле­зиаста: «Есть время всякой вещи под небесем; есть время созидати, и есть время разрушали». Крестный ход и проповедь Иннокентия в монастырском соборе произвели сильное впечатление на слушате­лей. В тот же день в монастырь стали поступать щедрые дары, и уже через четыре года он был полностью восстановлен и обновлен. Сю­да на богомолье, как и раньше, устремились паломники 11.

Для Гоголя и его родных это событие имело особый смысл. Именно здесь во время богомолья к чудотворной иконе Ахтырской Богоматери произошло событие, соединившее родителей писателя. На будущую жену Василию Афанасьевичу указала Царица Небес­ная, дважды явившись ему во сне. Мария Ивановна Гоголь подробно описала в письме С.Т. Аксакову необычную историю своего ранне­го, в 14 лет, замужества. Василий Афанасьевич, будучи одержим в молодости многими болезнями, «ездил со своей матушкой в Ахтырку, Харьковской губернии, на богомолье, там есть чудовной (т. е. чудотворный. — А.Г.) образ Божьей Матери, они были там в обедне, отправляли молебен и остались там ночевать, и он видел во сне тот же храм. Он стоял в нем по левую сторону; вдруг царские ворота от­ворились, и вышла Царица в порфире и короне и начала говорить к нему… “ты выздоровеешь, женишься, и вот твоя жена”… и он уви­дел у Ее ног маленькое дитя, сидящее на полу, которого черты вре­зались в его памяти. Потом он приехал домой, рассеялся и забыл тот сон. Родители его, не имея тогда церкви, ездили в местечко Ярески на реке Пеле. Там он познакомился с теткой моей, и когда вынесла кормилица дитя семи месяцев, он взглянул на него и остановился от удивления: ему представились те самые черты ребенка, которые по­казали ему во сне. Не сказавши о том никому, он начал следить за мной; когда я начала подрастать, то он забавлял меня разными иг­рушками, даже не скучал, когда играла в куклы, строил домики из карт, и тетка моя не могла надивиться, как этот молодой человек не скучал заниматься с таким дитем по целым дням.. .потом, спустя тринадцать лет, он видел тот же сон в том же храме, но не царские врата отворились, а боковые алтаря и вышла девица в белом платье с блестящей короной на голове, красоты неописанной, и, показав ру­кой в левую сторону, сказала: “Вот твоя невеста!”. Он оглянулся в ту сторону и увидел девочку в белом платьице, сидящую за работой перед маленьким столиком и имевшую те же черты лица И после того скоро мы возвратились из Харькова, и муж мой просил родите­лей моих отдать меня за него»12.

За время управления харьковской епархией Иннокентию уда­лось восстановить еще два монастыря: знаменитый Святогорский, названный современниками «Русским Афоном», и Харьковский Покровский, а также учредить девичий Никольский монастырь в 30 верстах от Харькова в помещичьем имении Степановых, Его владельцы братья Степановы после смерти отца обратились к Ин­нокентию с предложением основать в их поместье женский мона­стырь с тем, чтобы при нем было училище для сиротствующих де­виц духовного звания, а его настоятельницей сделать свою сестру, монахиню Курского Борисоглебского монастыря. Братья готовы были пожертвовать на устроение монастыря до трехсот тысяч руб­лей и передать в его собственность, помимо строений и церкви, землю и лес. Иннокентию пришлось приложить немало усилий, чтобы убедить Синод принять предложение богатых помещиков. Кто-то, однако, внушил братьям, что девичье училище может на­рушить «безмятежие иноческого жития», и они от его устройства отказались. Остальные условия превращения имения в монастырь были выполнены. Монастырь был назван по имени Святителя Ни­колая, которого особо чтила их покойная мать, а его настоятельни­цей стала Елисавега Степанова, в монашестве мать Эмилия, кото­рая была возведена по представлению Иннокентия в сан игуменьи. История превращения помещичьего имения в монастырь благодаря Иннокентию получила широкую известность. Нельзя исключить, что она отразилась в примыкающем к духовному завещанию Гого­ля «Совете сестрам»: «Если сестры не выйдут замуж, дом свой да превратят в обитель, выстроив посреди двора и открывши у себя приют бедным, живущим без места девицам… Со временем оби­тель может превратиться в монастырь, если потом на старости лет сестры возымеют желание принять иноческий чин. Одна из них может быть игуменьею»13.

Новую страницу в отношениях Гоголя с Иннокентием от­крыла книга «Выбранные места из переписки с друзьями». Не только ее учительный пафос, но и многие ее темы и образы пере­кликаются с проповедями Иннокентия. Среди гоголевских аврографов сохранилось изложение 5-12 Слов нз труда Иннокентия «О грехе и его попоследсгвиях» (Харьков, 1844). Содержание этих выписок, по мнению П. В. Михеда, имеет прямое отношение к статье «Просвещение» из Гоголя, где он размышляет о значе­нии слова «просвещение»14.

Архиепископ был одним из первых, кому Гоголь просил пе­реслать свою новую книгу. Отзыв Иннокентия о «Выбранных местах» передал Гоголю М.П. Погодин. Он был неоднозначным: «…скажите, что я благодарен за дружескую память, помню и уважаю его, а люблю по-прежнему, радуюсь перемене с ним, только прошу его не парадировать набожностию: она любит внутреннюю клеть. Впрочем, это не то, чтоб он молчал. Голос его нужен, для молодежи особенно, но если он будет неумерен, то поднимут на смех и пользы не будет»15. Слово «парадировать» Иннокентий употребил в значении «выставлять напоказ». Заме­чания преосвященного сильно задели писателя. Да и прогноз его относительно превратного понимания самого тона книги оказался близок к истине. Ответное письмо Гоголя носит исповедальный характер: «Внутреннюю клеть свою я вовсе выставляю не затем, чтоб себя выставлять, но думал, что это послужит в добро тем, которые подобно мне, не получивши надлежащего воспитания в юности и школе, спохватились потом и в те года, когда человеку кажется странным начинать воспитанье. Парадировать набожностию я тоже не хотел. Я хотел чистосердечно показать некоторые опыты над собой, именно те, где помогла мне религия, но вышло все это так неловко, так странно, что я не удивляюсь этому вихрю недоразумений, какой подняла моя книга… Природа у меня во многом не похожа на других людей. Я был издавна скрытен от неуменья изъясниться… А потому эта книга, имеющая вид учить других, может быть, <была> необходимым извержением того, что стремилось во мне излиться» (XIII, 343—344).

Таким «умением изъясниться» по многим проблемам обще­ственного и духовного характера, поднятым в книге Гоголя, как никто другой, обладал архиепископ Иннокентий. Погодин писал, что «проповеди Иннокентия трепещут минутою»16. В отличие от другого выдающегося проповедника этой эпохи Филарета Мос­ковского (Дроздова), избегавшего в своих речах злободневности, Иннокентий не боялся говорить и об итальянской опере, и о рус­ской масленице, он, по выражению Ап. Григорьева, чувствовал «запах и цвет жизни». Как точно заметил историк русской гоми­летики, «мирская жизнь у Иннокентия как-то признана в своих правах, признана и оправдана, пусть как ущербное и неполное, но все же по своим законам движущееся и дышущее бытие»17.

Современники высоко ценили литературный дар Иннокен­тия. Лев Толстой, слушавший проповеди Иннокентия под градом ядер на бастионах Севастополя, включил его в список предпола­гаемых сотрудников журнала «Солдатский вестник», задуманного будущим автором «Севастопольских рассказов». Обобщая сужде­ния современников, один из первых биографов святителя подчер­кивал литературные достоинства «слов» пастыря, «этого гениаль­ного оратора на кафедре Церковной, который, как писатель рус­ский, должен занять одно из первых мест в истории русской лите­ратуры, а как проповедник — одно из первых мест между духов­ными витиями не только нашего времени и Отечества, но и всех времен и народов»18. Важнейшее свойство своего стиля Иннокен­тий определял как «народность». Он писал Погодину: «Кафедра и опыт меня переменили. Если бы вы преподавали историю на пло­щади Кремлевской, то у вас бы не только бы переменился язык, а может быть и многие мысли»19. Речь Иннокентия необычайно дос­тупна и образна. Как точно заметил один из современников святи­теля, у него «сила ума разрешалась богатством образов»20. Для изъяснения церковных догматов он использует образы из мира природы, в рассказах о событиях Священной истории его вообра­жение рисует широкие картины, полные художественных деталей, которых нет в священных текстах. В киевском журнале «Воскрес­ное чтение» (1838/1839, № 34), выходившем при ближайшем уча­стии Иннокентия, была помещена статья «Звездное небо», где описание небесного свода носит следы явного влияния начального пейзажа «Сорочинской ярмарки»: «взгляните на этот беспредель­ный купол, как бы покоющий в объятиях своих дремлющую зем­лю» (ср. у Гоголя: «Голубой неизмеримый океан, сладострастным куполом нагнувшийся над землею, весь потонувши в неге, обни­мая и сжимая прекрасную в объятиях своих»)21. Однако такого рода литературность была по вкусу далеко не всем церковным ав­торам. Филарет Московский писал о его «Страстной седмице»: «Не липшее было бы, если бы по иным местам пройти холодным взором рассудка, и остричь некоторые слова, в которых далеко простерлась свобода воображения»22.

Проповеди Иннокентия отличал глубокий психологизм, обращенность к интимно-личным переживаниям слушателей.

В отличие от Филарета, который, по словам И.В. Киреевского, движется от разума к сердцу, Иннокентий выбирает другой путь — от сердца к разуму. Исследователи уже отмечали связь его образной системы с романтизмом. Таков, к примеру, из­любленный романтиками образ развалин или руин, в котором «явлена стихийность и бесформенность ночного лика бытия»23. Ему целиком посвящено слово Иннокентия в святогорской сельской церкви 21 августа 1842 г. Вокруг нее располагались развалины некогда прославленного монастыря. Иннокентий ви­дит в ннх символ разрушения храма человеческой души. «Как же, — вопрошает он, — узнать, что храм души нашей цел и бла­гоустроен? — Так же, как узнают это в отношении к храмам на­ружным: сравнением состояния и вида их с чертежом, по кото­рому они строены. “Чертеж” внутреннего храма — в Евангелии и совести нашей… в нас, доколе остаемся на земле, все еще нет целого и полного храма души в том совершенстве, какое он должен иметь по намерению Небесного Архитектона»24. Не этот ли образный ряд имел в виду Гоголь, когда описывал ду­шевное состояние Чичикова в заключительной главе второго тома «Мертвых душ»: «Это был не прежний Чичиков. Это была какая-то развалина прежнего Чичикова. Можно было сравнить его внутреннее состояние души с разобранным строеньем, ко­торое разобрано, чтобы строить из него же новое; а новое еще не начиналось, потому что не пришел от архитектора определи­тельный план…» (VII, 124)?

Пророчество Гоголя о встрече с Иннокентием в Иеруса­лиме не сбылось. Святейший Синод так и не разрешил преос­вященному поездку в Святую Землю, о которой он мечтал до последних дней жизни, из опасений, что «турецкое правитель­ство… почтет, что не без видов политических»25 отправляют русского архиерея в его владения. Однако духовный диалог с Иннокентием Херсонским стал одним из важнейших факторов последнего десятилетия творчества Гоголя.

Мир Православия: сб. ст. Вып. 8 / сост.: Н.Д. Барабанов, О.А. Горбань; Волгоград, 2012. С. 508-520.

Примечания

  1. Флоровский Георгий. Пути русского богословия. Париж, 1983. С. 201.
  2. Русский Златоуст. Жизнеописание, слова и проповеди святителя Иннокентия, архиепископа Херсонского. Единецко-Бричанская епархия, 2006. С. 97.
  3. Киреевский И.В. Полное собрание сочинений. М., 1861. Т. 2. С. 208.
  4. Иннокентий. Сочинения, 3 тома / Издал Москвитянин. М., 1843.
  5. Переписка Н.В. Гоголя : в 2 т. М., 1988. Т. 2. С. 352.
  6. Там же. С. 366.
  7. Аксаков С.Т. История моего знакомства с Гоголем. М., 1960. С. 63 — 64.
  8. Гоголь Н.В. Поли. собр. соч. : в 14 т. М.; Л., 1937 — 1952. Т. ХII. С. 63 — 64. Далее все ссылки на это издание даются в тексте с указанием в круглых скобках тома и страницы.
  9. См. об этом: Русский Златоуст. С. 333 — 334.
  10. Там же. С. 208.
  11. Там же. С. 214-216.
  12. Цит. по: Вересаев В.В. Гоголь в жизни. Харьков, 1990. С. 29 — 30.
  13. Гоголь Н.В. Собрание сочинений : в 9 т. М., 1994. Т. 6. С. 391.
  14. См.: Гоголь Н.В. Поли. собр. соч.: в 14 т. М.; Л., 1937-1952. Т. ХII. С. 63-64. Далее все ссылки на это издание даются в тексте с указанием в круглых скобках тома и страницы.
  15. Переписка Н.В. Гоголя. Т. 1. С. 419.
  16. Москвитянин. 1848. Ч. 5, отд. 3. С. 81.
  17. Зубов В.П. Русские проповедники: Очерки по истории русской проповеди. М., 2001. С. 190.
  18. Русский Златоуст. С. 99.
  19. Барсуков Н.П. Жизнь и труды М.П. Погодина. Т. 1-22. СПб., 1888 — 1910. Т. УШ. С. 257.
  20. Флоровский Георгий. Указ. соч. С. 198.
  21. Это наблюдение принадлежит В.П. Зубову. См.: Зубов В.П. Указ, соч. С. 201.
  22. Барсов Н.Н. К биографии Иннокентия // Христианское чтение. 1884. №1-2. С. 199.
  23. Зубов Β.Π. Указ. соч. С. 178.
  24. Русский Златоуст. С. 406 — 407.
  25. Там же. С. 334.

Смотреть и скачать статью в формате pdf

Оставить комментарий