История Вселенской ЦерквиТюленев В.М.

ТЮЛЕНЕВ В.М. Сульпиций Север и судьба церковно-исторического жанра в период раннего средневековья

Традиционно и вполне справедливо считается, что рожде­ние церковно-исторического жанра в поздней Империи связано с греческим Востоком1. Именно Евсевий Кесарийский в начале IV в. создает первую «Церковную историю», после чего склады­вается и самостоятельный жанр церковной историографии, на­шедший своих поборников в лице Сократа Схоластика, Созомена, Феодорита Киррского и Евагрия Схоластика.

На этом фоне традиция церковного историописания на За­паде кажется чем-то вторичным, определенной цитатой из гре­ческой литературы. Несмотря на явное присутствие в сочинении Лактанция, первого латинского христианского историка, идеи Мелитона о наказании и поощрении правителя в зависимости от его отношения к Церкви, идеи ключевой для всей ранней цер­ковной историографии, труд Лактанция «О смерти гонителей» нельзя в полной мере считать церковно-историческим. Вышед­ший в конце IV в. из-под пера Руфина Аквилейского перевод «Церковной истории» Евсевия не изменил ситуацию, и подлин­ной церковной истории на латинском языке мы не встречаем вплоть до труда Беды Достопочтенного. Тем не менее творческий поиск западных христианских писателей, попытка особым обра­зом изложить прошлое приводили к более чем оригинальным историографическим находкам. Одним из первых западных исто­риков, обратившихся к такому новому объекту исторической прозы, как Церковь, был Сульпиций Север, автор «Священной истории», которая известна скорее как «Хроника».

Сульпиций Север, человек весьма начитанный, получив­ший классическое образование, достигший высот в юридичес­кой карьере, направив в конце IV в. свои силы на служение Господу, берется за литературную деятельность. Вскоре из-под его пера выходит знаменитое «Житие Мартина Турского», а в начале нового столетия — «Диалоги» и «Хроника», в которой Сульпиций выступил вполне оригинальным историком, сумев­шим объединить веру в Спасителя с достижениями античной исторической прозы. Однако его вклад в становление христианс­кой историографии до сих пор по достоинству не оценен ни зарубежной, ни тем более, отечественной наукой. В предлагае­мой статье мы не претендуем на полное изучение исторической теории Сульпиция Севера, тем не менее попытаемся высказать некоторые соображения по одному из аспектов данной теории. В частности, нас будет интересовать вклад Сульпиция в разви­тие церковной историографии.

Благодаря суждению, высказанному на рубеже XIX—XX вв. крупнейшим знатоком церковной историографии профессором Московского университета А.П. Лебедевым, по поводу Сульпи­ция Севера в науке закрепилось представление о том, что соб­ственно церковная история в «Хронике» Сульпиция является чем-то сторонним2. Свою оценку А.П. Лебедей основывал прежде всего на сопоставлении первой части произведения, в которой излагались события дохристианской эпохи, и второй, занимаю­щей финальные главы второй книги, где раннесредневековый автор рассказывает о событиях по Воплощении Логоса. Однако уже предисловие к «Хронике» заставляет говорить о большем внимании Сульпиция именно к христианской истории, которую он представляет, несомненно, более сложной и более проблем­ной Обращаясь в начале «Хроники» к читателям, Сульпиций пишет: «…мне также кажется обоснованным, после того как я дойду, следуя Священной истории, до распятия Христа и дея­ний апостолов, рассказать еще и о следующих событиях: о кру­шении Иерусалима и страданиях народа христианского, затем о временах покоя и, опять же, о внутренних раздорах в церквах, потрясших весь мир» (1.1.3)3. Итак, Сульпиций предлагает, во-первых, перечень интересующих его тем для изложения христи­анской истории, во-вторых, хронологическую структуру этой эпохи и, наконец, в-третьих, логику христианского периода.

Как видно из процитированного отрывка, Сульпиция ин­тересуют события, связанные исключительно с судьбой Церк­ви 4. Предлагаемый план является не чем иным, как планом рас­сказа о церковной истории. Она начинается с образования Церк­ви (деятельность апостолов), идет через окончательное торже­ство Нового Завета над Ветхим (разрушение Иерусалима), гоне­ния (страдания народа христианского) к периоду торжества Цер­кви в Империи (времена покоя), омраченного церковными смутами. При этом в изложении церковной истории Сульпиций Се­вер явно стремится остаться в рамках традиционной историогра­фии, для которой важнейшим элементом рассказа всегда было историческое событие. Не случайно он отказывается от рассмот­рения большинства важнейших для родоначальника жанра цер­ковной историографии проблем: преемства епископов и разви­тие литературы.

Если мы будем говорить о концепции христианского пери­ода, сформулированной Сульпицием уже в предисловии к сочи­нению, то первое, что бросается в глаза, это его пессимистичес­кий в целом взгляд на недавнее церковное прошлое. Именно на последнем периоде «внутренних раздоров» сосредоточился основ­ной интерес Сульпиция Севера как церковного историка. Об этом говорит и распределение материала по главам. История Христа занимает у Сульпиция Севера одну главу (II.27), периоду гоне­ний историк посвящает четыре главы (II 29—32), в одной из которых излагается история гибели Иерусалима (11.31), «времена покоя» ограничиваются лишь началом правления Константина Великого (II.33.1—34.5), ибо уже при Константине «внезапно появилась ар панская ересь», которая «взбаламутила весь мир» (11.35.1). Далее началась эпоха раздоров, рассказу о которой Суль­пиций посвящает семнадцать глав второй книги (11.35—51). Если свое отношение к истории Церкви последних лет Сульпиций четко определяет уже в предисловии, то его представления обо всем христианском периоде можно реконструировать только из самого рассказа о том времени.

Так же, как изложение дохристианского периода Сульпи­ций Север строит на основе библейских книг, историю христи­анского времени он начинает с событий, изложенных в Еванге­лиях и Деяниях апостолов (II.27.3). Апеллируя к боязни умалить краткостью своего рассказа важность событий, связанных с жиз­нью и жертвой Христа (II.27.3), Сульпиций, ограничившись лишь уточнением хронологии евангельских событий (II.27.4—5), на­чинает рассказ с истории пребывания Павла в Риме, то есть с момента, на котором завершил «Деяния апостолов» Лука. При этом важно, что Сульпиций сам утверждает свою преемствен­ность евангелисту. Начиная собственно исторический рассказ фра­зой: «Деяния апостолов Лука описал вплоть до того воемени, когда Павел был приведен в Рим в царствование Нерона» (11.28.1), Сульпиций определяет границу своего повествования. Не слу­чайно поэтому историк опускает из своего рассказа период рим­ской истории от Августа до Нерона. Заявляя о своей преемствен­ности Луке, Сульпиций воспроизводит в «Хронике» и характер­ный для автора «Деяний апостолов» Позитивный взгляд на хрис­тианскую историю, концепцию распространения по миру уче­ния Христа. В этой связи особое значение для Сульпиция Севера приобретает история гонений на Церковь.

История гонений на Церковь получает в труде Сульпиция особую трактовку. Автор «Хроники» не склонен использовать для объяснения христианского периода вообще и истории гонений в частности мелитоновскую концепцию, ставшую фундаментом для истории Евсевия и, особенно, Лактанция5. Мы не найдем у Суль­пиция даже тени мелитоновской идеи о связи истории империи и христианства. Уже рассказ о земной жизни Христа строится вне рамок этой концепции. Сульпиций, связывая рождение Христа с событиями иудейской истории (появление на престоле чуже­земца Ирода), упускает возможность упомянуть о правлении Августа в то время (II.27.2). Не воспроизводится не только идея о связи истории Империи и истории Спасителя, но даже сам син­хронизм «Христос — Август», лежащий в ее основе. Сами же гонения, ставшие для Лактанция местом приложения мелито­новской концепции6, служат Сульпицию для решения совер­шенно других задач, нежели для утверждения идеи карающего Бога.

Перечисляя девять гонений, Сульпиций не пытается опре­делить ни их причины, ни их последствия для безбожных импе­раторов. Единственным исключением становится первое гонение. Рассказ о нем Сульпиций предваряет характеристикой нечести­вого Нерона (11.28.1—3), а завершает упоминанием о самоубий­стве этого императора, которое, в свою очередь, не определяет­ся как Божья кара (11.29.5). В дальнейшем же Сульпиций просто перечисляет гонения, не называя их причин и последствий для Империи. Вот ряд примеров. Гонение Домициана: «…спустя не­которое время [после разрушения Иерусалима] сын Веспасиана Домициан учинил гонение на христиан» (11.31.1). Гонение Трая­на: «…затем через некоторый промежуток времени последовало третье гонение от Траяна» (II.31.2). А сообщение о шести после­дних гонениях укладывается историком в пять предложений (11.31.6—32.4). Отчасти такое невнимание христианского истори­ка к поиску земных причин гонений объясняется особым стату­сом для него этих событий: все пережитые Церковью гонения являются реализацией предсказанного святыми (И.33.3). Однако более существенным кажется то, что сущность гонений Сульпиций определяет не их причинами и ходом, а их последствиями. Причем последствиями не для Империи, как это было у Лактанция, а исключительно для Церкви.

Обращаясь к истории гонений, Сульпиций Север утверж­дает позитивный взгляд на данный период истории Церкви. Уже правление первого гонителя, императора Нерона, для Сульпиция оказывается временем явных успехов христианской веры: «Он первый начал гонения на христиан… и все же в это время учение Божье усилилось в Городе» (11.28.3—4). Историк указыва­ет на то, что проповеди Павла имели явный успех у римлян, а сами апостолы в это время одержали верх над своим религиоз­ным противником Симоном Волхвом (П.28.4—5). Уже в рассказе о первом гонении Сульпиций Север хочет показать, что под­линные успехи христианства связаны именно со временем испы­таний веры. Сам рассказ об успехах апостолов в Риме Сульпиций помещает между указанием на то, что от Нерона «Павел первым претерпел гонение» (11.28.1), и собственно изложением хода ан­тихристианских преследований в Риме (П.29.2—4). В результате такой организации рассказа читателю становится очевидным, что, когда начались испытания для Церкви, тогда же благодаря мис­сии апостолов в Риме стало увеличиваться число христиан. Да­лее, сказав о гонении Адриана, Сульпиций указывает, что «при всем этом христианская вера крепла» (11.31.5). Упоминание пято­го гонения дает автору возможность сказать о появлении христи­ан в Галлии: «…затем при Аврелии, сыне Антонина, было пятое гонение; тогда впервые мученики появились в Галлиях; так по­немногу и за Альпами была принята вера в Бога» (11.32.1). Рас­сказ же о последнем, самом жестоком гонении при Диоклетиане и Галерии, «когда почти весь мир был залит кровью святых мучеников», завершается исключительной оценкой итогов пре­следования: «…никогда мы не праздновали более великого три­умфа, чем тогда, когда десять лет резни не смогли сломить нас» (II.32.4—5).

Приход к власти Константина Великого означает для Сульпиция Севера начало нового исторического этапа. Воцарение хри­стианского императора резко меняет ситуацию. Даже преследова­ния Лициния, относящиеся к этому времени, не признаются настоящим гонением: «. .настолько все было легче, чем во вре­мена, когда церквам наносились глубокие раны» (II.33.2). Сульпиций рисует вполне оптимистичную картину «мирного» перио­да. Христиане «стали наслаждаться среди мирных дел покоем» (II.33.3), сама «вера христианская чудесным образом умножи­лась» (II.33.4), священный же город Иерусалим, недавно еще пребывавший в руинах, «украсился многочисленными и пыш­ными церквами» (II.33.4). Однако эта позитивная оценка Сульпиция не относится ко всему периоду, длительность которого он определяет в восемьдесят девять лет (II.33.1). Уже при Констан­тине появляется арианская ересь, потрясшая весь мир, в заблуж­дение которой был ввергнут и сам император (II.35.2). Неодноз­начное. отношение Сульпиция к Константину Великому, импе­ратору, безусловно, почитаемому Лактанцием и Евсевием, вы­разилось уже в том, что вовсе не он, а его мать Елена стала главным персонажем в главах, посвященных «мирному периоду». Именно с именем Елены связаны у Сульпиция главные успехи христианства: «…когда все это [возрождение Иерусалима, обре­тение Креста Господня] произошло через Елену, мир принял свободу в христианском вероисповедании и образец веры» (11.35.1). Константин же, сбитый с толку двумя арианами, напротив, от­крыл гонение на православных епископов и мирян (II.35.2).

Период, последовавший за прекращением гонений, стано­вится, как мы уже отмечали, важнейшим для Сульпиция-историка. Краткость рассказа об истории гонимой Церкви явно сви­детельствует о желании автора как можно быстрее посвятить чи­тателя в перипетии современных ему событий. Сам рассказ об этих временах приобретает новую, неожиданную для всего сочи­нения, форму. Сульпиций почти прекращает датировать собы­тия, лишь изредка упоминая, насколько удалены те или иные события от времени работы над «Хроникой», вместо кратких сообщений, фиксирующих события, появляются пространные рассуждения, исполненные дидактического смысла7. Однако са­мое главное состоит в том, что Сульпиций находит совершенно новый объект исторического внимания. Если история гонимой

Церкви развивается в рамках истории Империи (автоэ упомина­ет о смене императоров-гонителей на правителей, отличавшихся терпимостью, и именно императоры выступали главными дей­ствующими лицами исторической драмы), то история «мирных» времен решается автором исключительно на уровне внутри цер­ковных событий, главными из которых оказываются смуты, по­трясавшие Церковь в ходе борьбы с ересями, а потому главны­ми действующими лицами оказываются не императоры, а пред­стоятели церквей8. Действительно, неожиданно для читателя на страницах «Хроники» появляются имена главных сторонников религиозной истины и основных лидеров еретических партий. Сульпиций упоминает даже имена тех епископов, деягельность которых он не освещает. В то же время из его «Хроники» порой сложно становится определить, о каком именно императоре идет речь в том или ином случае. Полностью пренебрегая историей Империи как таковой, СГульпиций вполне естественно отказы­вается и а изложении современных ему церковных событий от мелитоновской концепции 9.

Подобная метаморфоза Сультиция как историка, естествен­ная, может быть, для современного читателя, была исключи­тельной для христианской историографии V в. и в то же время весьма значимой для последующего времени. Впервые христиан­ский писатель сделал основным предметом своего внимания внутрицерковный конфликт, вытеснив на периферию своего труда все остальные темы. Объяснение подобной метаморфозе Сульпиция нужно искать прежде всего в конкретной исторической об­становке. Опыт, приобретенный Церковью в течение IV столе­тия, прекращение эпохи гонений и «торжество» христианства в Империи — все это заставляло смещать акценты с сугубо внеш­ней истории Церкви на историю, в которой бы внутренним про­блемам уделялось сравнительно большее внимание. При этом каж­дый автор по-своему мог ощущать историческую динамику: либо в позитивном ключе, продолжая идеи Луки и обнаруживая все новые народы, открывшие для себя Истину, либо в негативном, что и сделал Сульпиций, вернувшийся от Луки к античным историографическим моделям. Выбрав в качестве основной и по­чти единственной тему вгутр:(церковной смуты, Сульпиций воз­вращается к извечному противопоставлению античными истори­ками порядка беспорядку.

Вся история Церкви от Константина до узуопатора Максима превращается Сульпицием в череду ожесточенных конфликтов внутри Церкви. Повествование строится вокруг обсуждения двух важнейших религиозных дискуссий IV в.: арианского спора (11.35.1—45.9) и присциллианского (II.46.1—51.10). Сульпиций предлагает абсолютно пессимистический взгляд на недавнее про­шлое Церкви. Особенно озабоченность автора по поводу внутрен­него состояния Церкви заметна на фоне созданного им образа гонимой Церкви. Отказавшись от темы ранних ересей, которую мы можем обнаружить у Евсевия Кесарийского, Сульпиций пред­ставил перед своим читателем Церковь времен гонений, совер­шенно избавленную от внутренних разногласий и смут10. Смута же, изображаемая им в последней части «Хроники», напротив, постоянна и непрерывна. Сульпиций показывает, как споры вок­руг догматических вопросов влекут за собой раскол среди высших иерархов Церкви и хаос распространяется все шире и шире. Не успел утихнуть пожар арианской ерссч, как весь мир потрясла ересь Присциллиана. Никакая сила не способна остановить подоб­ную смугу. Усилия достойных пастырей оказываются тщетными, а если и приносят успехи, то весьма кратковременные, апелляция же к светской власти еще белее осложняет ситуацию. Смута на­столько глубоко проникает в христианское сообщество, что люди, ее породившие, ересиархи, перестают играть определяющую роль. Показывая, что Церковь охватил по-настоящему всеобщий кри­зис, Сульпиций оставляв! в стороне историю Ария, его споров с Афанасием Александрийским, наконец, его смерть. В случае же с Присциллианом, которому находится место в рассказе Сульпиция, смерть его получает особую трактовку: его уход с историчес­кой сцены не только не останавливает, но еще более усиливает хаос. «Однако со смертью Присциллиана, — пишет автор, — ересь, порожденная им, не только не была уничтожена, но, укрепив­шись, сюда распространяться еще шире» (II.51.7). Финальные фразы «Хроники» еще больше усиливают ощущение глубочайшего кри­зиса, в котором оказалось христианское общество: «…ныне, когда ясно видно, что несогласиями епископоь все взбаламучено и пе­ремешано и все из-за них исполнено ненавистью, страхом, непо­стоянством, злобой, мятежом, произволом, жадностью, надмен­ностью, бездействием, извращенной праздностью, наконец, тем, что многие против немногих, правильно совету ощих, с упрямым усердием и безумными мыслями воюют, — среди всего этого народ Божий и всякий лучший подвергается поношению и на­смешкам» (II.51.9—10).

Использование Сульпицием в рассказе о церковных смутах античной идеи извечного противостояния порядка и хаоса про­слеживается и на уровне объяснения им тех причин, которые, по его мнению, лежат в основе нарушения церковного мира. Христи­анский историк полностью выводит природу церковных смут с космического противостояния Бога и Дьявола на уровень челове­ческих отношений. Мы нигде не встретим демонического объясне­ния причин конфликтов между церковными партиями, так же, как не обнаружим активного участия Бога в тех событиях. Тради­ционные для первой части «Хроники» ссылки на Провидение или Божью волю исчезают из рассказа о смутах. О том, что внутрицерковные смуты лежат вне сферы сверхъестественного, говорит и то факт, что Сульпиций даже не пытается поднять вопрос о причинах попустительства Богом этих конфликтов. Лишь однаж­ды Сульпиций пытается объяснить Божьей волей прибытие Илария из Пуатье на собор в Селевкию Исаврийскую (11.42.3). Одна­ко прибытие Илария на Восток не оказывается действительно ключевым событием. Рассказ о нем сводится к доказательству ак­витанским епископом своей приверженности Никейскому симво­лу веры, и вовсе не Иларий становится главным действующим лицом в рассказе о соборе и не его инициатива приводит к победе ортодоксов, а, скорее, их единомыслие (11.42.5).

Появление ересей Сульпиций либо вообще оставляет без объяснений, как в случае с арианством, когда он лишь фикси­рует его возникновение: «тогда родилась арианская ересь» (11.35.1), либо объясняет их появление исключительно человеческими стра­стями. Так, Сульпиций предлагает своему читателю историю по­явления присциллианского заблуждения. В центре ее рассказ о неправедном использовании героем природных дарований. Присциллиан, происходивший из знатного рода, весьма проница­тельный, отличающийся красноречием, весьма начитанный, из-за своего тщеславия и страсти к нечестивым знаниям увлекся сам и увлек других гностицизмом, и «постепенно болезнь его нечестия охватила большую часть Испании» (II.46.2—6) «.

Демонстрируя смуту постоянную, непреодолимую, Суль­пиций остается в рамках античных представлений об универсальности человеческого порока. Как ортодоксальный писатель Сульпиций возлагает ответе™ нность за распространение ересей и их укрепление на епископов, приверженцев ложных учений. При этом историк обращает внимание, что борьба еретиков с ортодоксами сразу же выходит за пределы споров о религиозных догматах. Ариане борются не за свое учение, а за власть в Церк­ви, потому главными противниками их оказываются авторитет­ные епископы-исповедники истинной веры, в частности Афана­сий Александрийский. Против него ариане используют доносчи­ков и лжесвидетелей (II 35.5—36.2), добиваются его ссылки и принимают на соборе в Египте несправедливое решение (11.36.4— 5) Сульпиций возлагает на арианских епископов также ответ ственность за то, что они, исполненные лукавства, пользуясь безфамотностью большинства, «смешали правых и неправых и предали анафеме Фотина, Маркелла и Афанасия в таких выра­жениях, которые без колебания должны были от толкнуть неис­кушенные души» (II.37.5). Сульпиций как сторонник ортодок­сальной веры дает весьма нелестную характеристику лидерам ере­тических партий. Они редко отличаются благочестием: арианин Сатурнин, епископ Арелата, по выражению Сульпиция, «муж, безусловно, наихудший, нрава злого и порочного» (П.45.6). Хри­стианский историк критикует еретиков за корыстолюбие и влас­толюбие, используя характеристики, которыми наделяли отрицательных персонажей античные авторы: тот же Сатурнин в дру­гом месте характеризуется как «человек бессильный и властолю­бивый» (II.40.4). Сульпиций критикует еретиков также за то, что в достижении своих нечестивых целей они идут на подкуп и обман. Так, еретики, «дав большие деньги [магистру оффиций] Македонию, добились того, чтобы расследование дела [Ифация, ортодоксального епископа] императорской властью было изъято у префекта и передано викарию Испании, ибо у него они все уже решили» (II.49.3—4). Наконец, Сульпиций обвиняет их и в нарушении традиционных нравственных устоев. Вот как он опи­сывает путешествие в Рим Присциллиана и его сторонников: «…затем они продолжили начатый путь, сопровождаемые воис­тину позором и бесчестием, ибо шли с женами и даже с други­ми женщинами, среди которых была Евкроция и дочь ее Прогу­ла, которая, как ходили слухи, понесла от Присциллиана и плод свой вытравила травами» (11.48.3).

В то же время и сторонники Никейского символа веры не лишены у Сульпиция пороков и в сохранении раскола внутри Церкви они также повинны, причем автор даже не пытается сблизить суждения этих ортодоксальных епископов с еретичес­кими учениями. Вопрос об ортодоксальной вере оттесняется ав­тором на второй план. Не сомневаясь в православной вере епис­копов, выступающих с резкой критикой еретиков, Сульпиций, тем не менее, обвиняет этих священнослужителей в углублении конфликта внутри Церкви. Так, выступление Идация Эмеритского против сторонников Присциллиана не только не принесло мира, но еще более осложнило ситуацию. «Он, — пишет Суль­пиций, — словно подбросил факел, породивший пожар, ибо скорее усилил зло, нежели подавил его» (II 46.9).

Упадок и перерождение Церкви в «мирные времена» оче­видны для Сульпиция. Особенно его негативное отношение к современным нравам лидеров христиан заметно на фоне характе­ристик, которыми он наделил христианских мучеников времен гонений. Вообще несчастья в Церкви после Константина оказы­ваются у Сульпиция зеркальным отражением ее подвигов пред­шествующего времени. Если в годы гонений «многие устремля­лись к славному состязанию и жаждали славной мученической смерти», то «теперь с такой же страстью домогаются, следуя дурным помыслам, епископата» (11.32.4). Неоднократно Сульпи­ций указывает на духовную слабость ортодоксальных еписко­пов, сменивших свою веру. Так, после собора в Аримине боль­шинство из партии ортодоксов, «кто по немощи ума, кто слом­ленный боязнью ссылки, ввергли себя в руки противников» (II.43.4). «Уже после возвращения послов, — продолжает исто­рик, — те, кто прежде держались нашей церкви, покинули ее, и поскольку отпавшие толпой переметнулись в другую партию, количество наших сократилось до двадцати человек» (П.43.4). Позже, как пишет Сульпиций, уже в лагерь присциллиан пере­шли испанские епископы Инстанций и Сальвиан (11.46.7).

Так же, как и лидеры еретиков, ортодоксальные епископы могут отличаться отсутствием должного здравомыслия и нрав­ственной чистоты. Наиболее показателен в данном случае рассказ о борьбе епископов Ифация и Идация против Присциллиана. Осуж­дая этих ортодоксальных священников за излишнее полемическое рвение, Сульпиций пишет: «Ифаций ничего ни умного, ни пра­вильного не сказал. И вообще был дерзок, многословен, бессты­ден, расточителен, уделяя много внимания брюху и глотке. По глупости он дошел до того, что всех святых мужей, которых он находил склонными к чтению или постам, обвинил в преступле­нии как сообщников и учеников Присциллиана» (Н.50.2—3). Рас­кол внутри Церкви, современный автору, также связан с борь­бой среди ортодоксов. Сульпиций, оговорившись, что со смертью Присциллиана беды для Церкви не прекратились, сообщает, что «война постоянных раздоров вспыхнула среди наших (inter nostros), которая вот уже пятнадцать лет, раздуваясь безобразными разно­гласиями, никак не может прекратиться» (11.51.8).

Особого осуждения со стороны Сульпиция заслуживают апел­ляции еретиков к императорской власти 12_ Вообще вопрос о том, какое место в религиозных спорах и во внутренней жизни Церк­ви должна занимать светская власть, был крайне важен для Суль­пиция. Об этом говорит не только многократное обращение ис­торика к нему в финальной части «Хроники», но и то, что свою позицию по данному вопросу он начал высказывать еще в пер­вой книге, отстаивая принцип независимости священства от мир­ских страстей. Продолжая эту тему в рассказе о событиях церков­ной истории, Сульпиций явно критически относится к практи­ке поиска епископами поддержки в лице императора или его доверенных лиц. Собственно внутрицерковные споры преврати­лись в настоящую войну между партиями с обретения арианами союзника в лице императора Константина. Именно после того, как этот император «был сбит с толку двумя горячими последо­вателями [арианского] нечестия», начинаются гонения на орто­доксов, что приводит к необходимости созвать собор в Никее (II.35.2—4). Торжество арианства при Констанции также оказы­вается результатом союза лидеров еретиков с императором. Суль­пиций показывает, с помощью какого отвратительного обмана было получено императорское расположение. Валент Мурсийс­кий, через своих соглядатаев раньше императора узнавший об исходе сражения между войсками Констанция и Магненция, первым сообщил радостную весть Констанцию, сославшись на то, что известие о победе ему принес ангел. «После этого, — продолжает историк, — император открыто говорил, что он по­бедил заслугами Валента» (II.38.5—7). Добившись расположения императора, Валент и его сторонники «оккупировали дворец  (palatium occupaverant), чтобы император ничего не делал без их на то согласия» (II.38.4). «От такого начала, то есть совращения императора, — подытоживает Сульпиций, — ариане воспряли духом, всякий раз используя силу его власти, чтобы поднять свой авторитет» (II.39.1). Далее лидеры еретической партии не только переносят заседание собора во дворец, но и сами пишут письмо от имени императора, исполненное лжи (II.39.5).

Отстаивая принцип невмешательства императорской власти в дела веры, Сульпиций осуждает не только еретиков, добиваю­щихся влияния над руководителями государства, но и ортодок­сов, использующих подобную же практику, поскольку именно вмешательство светской власти во внутрицерковные споры, очень часто некомпетентное, превращает смугу в настоящую войну. Об­ращение Идация, сторонника Никейского символа веры, к им­ператору Грациану, казалось бы, привело к победе ортодоксаль­ной партии: императорским рескриптом повелевалось, чтобы «ере­тики были удалены не только из церквей и городов, но и изгна­ны со всех земель государства» (II.47.6). Однако тут же следует ответ присциллиан, которые добиваются от Македония, магист­ра оффиций, постановления, вернувшего все права еретикам (Н.48.5—6). Очередная атака ортодоксов вновь строится через апел­ляцию к императору, на этот раз к Максиму, по наущению епископа Магна и Руфа через префекта Зводия, устроившему провокацию против Присциллиана, который был арестован и предан казни (II.50.7—8).

В этой связи Сульпиций особо останавливается на примерах достойных пастырей, которых, безусловно, не лишена Церковь. Главным образом это сторонники ортодоксального учения: Афа­насий Александрийский, основная мишень последователей Ария, Иларий из Пуатье и Мартин Турский. Они стойко сопротивля­ются еретическим учениям: Афанасий в своей борьбе против ариан «стоял как стена» (II.37.6); они призывают всех к исправ­лению и покаянию, беседуют с епископами, растолковывая ложь еретических учений: благодаря этому Иларий «возвратил веру Церкви в прежнее состояние» (11.45.5). В достижении же своих целей они чаще всего отказываются от поддержки со стороны светской власти 13 или прямо высказываются за решение религи­озных споров без ее участия. Так, Сульпиций, рассказывая о соборе в Аримине, участникам которого было предложено государственное содержание, приводит в качестве достойного при­мера решение епископов Аквитании и Галлии, отказавшихся от казенных средств (11.41.1—4). Еще более показательным стано­вится пример епископа Мартина, который полагал, что «неспра­ведливо и неслыханно беззаконным будет, если церковными де­лами займется светский судья» (II.50.5).

Еще одним качеством достойного пастыря, с точки зрения Сульпиция, является его образованность, главным образом зна­ние религиозных вопросов и умение оперировать этими знаниями. Не затрагивая в «Хронике» проблему светского знания, Сульпиций, тем не менее, ратует за то, чтобы ортодоксальные епископы были готовы к обсуждению сложных теоретических вопросов14. Именно недостаточная образованность послов (parum docti) от ор­тодоксальной партии становится причиной победы ариан в споре перед императором в ходе Ариминского собора (11.41.7). Непони­мание тонкостей религиозных разногласий некоторыми ортодок­сальными епископами позволяет образованным и изощренным в спорах еретикам скрывать ложь под маской истинного учения и приводит некоторых ортодоксов к отступлению от православной веры. Так, Сульпиций пишет, что Валент Мурсийский внес на Ариминском соборе добавление о том, что Бог Сын отличается от прочих тварей Господа, и еретический смысл этого добавления, утверждавшего, что Сын также является творением, хоть и ис­ключительным, никем замечен не был, поэтому еретики вновь одержали верх (II.44.7—8). Наконец, образованность ересиарха Присциллиана, его начитанность и знание законов риторики не толь­ко не вменяются тому в вину, но и преподносятся Сульпицием как несомненные достоинства (II.46.3—4).

Суждения Сульпиция Севера по поводу истории Церкви более чем оригинальны. Несмотря на появление не только «Цер­ковной истории» Евсевия, пронизанной историческим оптимиз­мом, но и ее продолжения, написанного Руфином в том же идеологическом ключе, Сульпиций, как мы увидели, отказался от большинства базовых идей, сформулированных основателем церковно-исторического жанра. В решении вопроса о предмете изложения Сульпиций лишь отчасти последовал за Евсевием и почти вынес за пределы своего внимания проблему христианс­кой Империи. Вместе с этим он отказался и от безусловно пози­тивной оценки христианского периода. Обратившись к традици­ям античного историописания, Сульпиций через изображение истории как непреодолимой смуты выразил собственную озабо­ченность современным ему положением Церкви, растерзанной партиями епископов, забывших как о примерах христианских подвигов времен гонений, так и об апостольском призвании служить истине. В этом Сульпиций на несколько десятилетий опередил Сократа Схоластика, в 40-е гг. V в. также сделавшего внутрицерковную смуту одним из важнейших объектов своего внимания.

Тюленье В.М. Сульпиций Север и судьба церковно-исторического жанра в период раннего средневековья // Мир Православия. Сборник статей. Вып. 5. Волгоград, 2004. С. 51-66.

ЗОЛОТОВА С.Ю. Церковно-государственные отношения в Римской империи в I-IV вв. в трудах А.А. Спасского

Примечания

  1. О развитии церковной историографии на христианском Восто­ке см Кривушин И.В. Ранневизантийская церковная историография СПб., 1998.
  2. Лебедев А.П. Церковная историография в главных ее предста­вителях с IVдо XX в. Переизд. с изд. 1903 г. СПб., 2000. С. 434.
  3. Сноски на книгу, главу и отрывок «Хроники» Сульпиция Севе­ра даются по изданию: Sulpicii Severi chronicorum libri II ex rec. C. Halm // Corpus scriptorum ecclesiasticorum lati-norum. Vol l.Wien, 1866
  4. «Хронику» Сульпиция как произведение церковной историог­рафии интерпретировал голландский исследователь Г.К. ван Андель (см. : van Andel G. К. The Christian concept of history in the Chronicle of Sulpicius Severus. Amsterdam, 1976). При этом голландец в своем суж­дении отталкивается не только от рассказа Сульпиция о христианс­ком периоде истории, но и от повествования о ветхозаветном перио­де, о первой Церкви (Ibid. Р. 55).
  5. О концепции Мелитона Сардийского у христианских истори­ков см.: Кривушин И.В. Указ, соч.; Тюленев В.М. Лактанций: христи­анский историк на перекрестке эпох. СПб., 2000 С. 114—120; 126—177
  6. Павел Орозий, написавший «Историю против язычников» не­сколькими годами позже появления «Хроники» Сульпиция, превра­щает мелитоновскую теорию в стержень своей полемики со сторон­никами традиционной римской религии.
  7. В данном случае трудно согласиться с А.П. Лебедевым, увидев­шим в Сульпиции Севере абсолютно безучастного хрониста, бояще­гося выступить с собственным суждением о событиях (см.: Лебедев А.П. Указ. соч. С. 434—435).
  8. Не совсем в связи с этим понятна позиция О.Л. Вайнштейна, обнаружившего беспокойство Сульпиция Севера по поводу «междоу­собиц нескольких императоров», которыми раздирается Империя (см.: Вайнштейн О.Л. Западноевропейская средневековая историография. М.; Л., 1964. С. 42).
  9. В отличие от ладинской, греческая церковная историография пошла именно по пути развития мелитоновской концепции. Сократ, Созомен, Феодорит и даже Евагрий продолжали рассматривать успе­хи государства в связи с благополучием Церкви (см.: Кривушин И.В Указ. соч. Раздел II—Ш)
  10. Единственное упоминание Сульпицием Симона Волхва, без труда побежденного апостолами, по своему смыслу далеко от карти­ны войны, разгоревшейся в Церкви после гонений, римский народ полностью проникся истинным учением, а ересиарх не покушается на единство общины (II.28.4—5).
  11. О влиянии на Сульпиция античных историографических моде­лей исследователи говорили неоднократно. См., напр., статью Ж. Фон­тэна о влиянии концепции Саллюстия на Сульпиция Севера в рас­сказе о ереси Присциллиана: Fontaine J. L’Affaire Priscillien ou l’ère des nouveaux Catilina; observations sur le sallustianisme de Sulpice Sévère // Classica et iberica. Festschrift Manque. Worcesier, 1975. P. 355—392.
  12. Трудно согласиться с А.И. Данченко, который со ссылкой на Г. К. ван А тел я утверждает, что Сульпиций осуждает светских правите­лей за вмешательство во ьнутрицерковные дела (см.: Данченко А.И. Сульпиций Север и его произведения // Сульпиций Север. Сочинения. Μ., 1999. С 257). В действительности императоры у Сульпиция лишь реагируют на смуту внутри Церкви и вмешиваются в нее исключи­тельно по инициативе еретических или ортодоксальных епископов и чаще всего ради установления религиозного мира.
  13. Если Иларий и апеллирует к светской власти и даже умоляет о встрече с императором, то эта апелляция ради установления мира (П.45 3), так же, как и обращение Мартина к узурпатору Максиму ради смягчения преследований еретиков (11.50 5).
  14. Свою позицию в традиционном для раннего христианства спо­ре по поводу места классического образования в христианской обра­зованности более четко Сульпиций обозначает в других сочинениях, в частности в «Житии Мартина». Как пишет А.И. Данченко, Сульпи­ций, казалось бы, отвергает великие культурные традиции греко-рим­ского мира, но «на самом деле он возрождает их, но уже в собствен­ной интерпретации» (см.: Данченко А.И. Указ. соч. С. 250).

Смотреть и скачать статью в формате pdf

Оставить комментарий