Алексеев А.И.История Русской Церкви

АЛЕКСЕЕВ А.И. Письмо Н.Н. Бантыша-Каменского об обстоятельствах убийства его дяди московского архиепископа Амвросия (Зертис-Каменского)

Будущий московский архиепископ Амвросий (Зергис-Камен­ский) родился 17 октября 1708 г. в семье молдавского дворянина С.К. Зертиса, служившего при дворе украинского гетмана Мазе­пы С 1722 г. он находился на попечении дяди — соборного старца Киево-Печерской лавры. Образование получил в Киевской духов­ной академии, иезуитской академии во Львове и в Славяно-греко-лагинской академии в Москве. Монашеский постриг принял в 1738 г; в Александро-Невской лавре в С.-Петербурге. С 1748 г. являлся членом Святейшего Синода, а в 1753 г. был хиротонисан в еписко­па Переславль-Залесского и Дмитровского. Амвросий был одним из самых образованных архиереев ХVIII в. В бытность епископом Переславским он по просьбе свт. Арсения Мацеевича составил службу свт. Димитрию Ростовскому, а в 1770 г. перевел с еврейс­кого языка Псалтирь. Он являлся одним из близких к свт. Арсе­нию Мацеевичу людей, но при угрозе стать сообщником в деле Мацеевича легко изменил своим убеждениям. Согласно распрост­раненной легенде, свт. Арсений предсказал Амвросию злую долю:

«Ядый хлеб со мною, ты возвеличил на меня запинание и, как вол, ножом заклан будешь».

18 января 1768 г. архиепископу Амвросию была доверена кафедра московских святителей.

Амвросий принадлежал к партии так называемого малорос­сийского духовенства, которая получила абсолютное преоблада­ние в России со времен Петра Великого2. Получившие образова­ние в иезуитских коллегиях архиереи на русской почве стали ак­тивными проводниками идей «Духовного регламента», стремив­шимися истребить суеверия, не считаясь с религиозными чув­ствами паствы3. Вплоть до эпохи Екатерины Великой малорос­сийский епископат пользовался абсолютным доверием правитель­ства. Но уже с 1730-х годов в серии архиерейских процессов обо­значается конфликт между властными устремлениями архиере­ев и секуляризационной политикой светской власти4. Моделиру­ющий образец властных отношений католических прелатов к мо­наршей власти вступал в острое противоречие с реалиями импе­раторской России. Переломным моментом здесь стало «дело Арсения Мацеевича», побудившее Екатерину отдавать предпоч­тение великороссам на епископских кафедрах. С другой стороны, отношения украинских архиереев с подчиненным духовенством и паствой были напряженными в силу взаимного непонимания. «Ви­зитации», т. е. обязательные объезды епископами своих епархий, превращались в расправы с провинившимися, сопровождались денежными штрафами и поборами и почти всегда оскорбляли религиозные чувства верующих. Стремление завести школы при архирейских домах не было обеспечено соответствующими ма­териальными средствами, и эти заведения влачили жалкое суще­ствование, став мукой для учеников и учителей и обузой для вла­дык. Являясь пришельцами в чужой стране, они стремились ок­ружить себя родственниками, которые занимали должности в сви­те архиереев и являлись источниками многих злоупотреблений. Но главное состоит в том, что, за исключением свт. Арсения Мацеевича, малороссы на владычных кафедрах России не были готовы проникаться интересами и насущными нуждами паствы и тем более приносить за них жертвы.

В бытность архиепископом второй столицы России Амвросий своими административными мероприятиями, имевшими целью при­ведение жизни приходов в соответствие с нормативными требова­ниями официального благочестия, снискал нелюбовь подчиненного духовенства и паствы. Жестокость в отношении к низшему духовен­ству находит объяснение не столько в личных качествах Амвросия, сколько в духе времени, отсчет которого начался насильственными реформами Петра. Много недоброжелателей создал ему запрет на­нимать так называемых крестцовых попов. К этому стоит присово­купить традиционно сильное в Москве влияние раскольников, питав­ших ненависть к официальной Церкви.

Во время славной для русского оружия русско-турецкой вой­ны 1768-1774 гг. из пределов Османской империи в Россию при­шла эпидемия чумы. В 1771 г. чума свирепствовала в г. Москве. Попытки властей организовать систему противоэпидемических мероприятий не опирались на сколько-нибудь эффективные сило­вые структуры. Вследствие устройства карантинов были закрыты все мануфактуры, и тысячи рабочих беспорядочными толпами раз­брелись по Москве5. В сентябре 1771 г. в Москве вспыхнул чум­ной бунт, спровоцированный распоряжениями московского архи­епископа Амвросия (Зертис-Каменского) о прекращении крестных ходов и, в особенности, о запрещении собираться у «чудотворной» иконы у Варваринских ворот. В течение недели деморализованные народные толпы, подстрекаемые раскольниками, хозяйничали в городе. Полицейские силы были ничтожны, большая часть лиц, которым было доверено городское управление, бежала в свои име­ния. Воинские команды Великолуцкого полка, расквартированно­го в 30 верстах от Москвы, по большей части оставались безуча­стными зрителями происходящего. 16 сентября 1771 г. архиепис­коп Амвросий был убит в московском монастыре Донской иконы Божией матери. На подавление бунта пришлось направить войска под командованием графа Г.Г. Орлова. После подавления бунта более 300 зачинщиков и активных участников беспорядков были отданы под суд. Определением Святейшего Синода от 28 сентяб­ря 1771 г. убийцы были преданы анафеме. Четверо, в том числе двое главных участников убийства архиепископа Амвросия — ку­пец И.Дмитриев и дворовый В. Андреев повешены.

Чумной бунт 1771 г. стал страшной вехой в судьбе племянни­ка Амвросия, знаменитого впоследствии археографа Н.Н. Бантыша-Каменского (16.12.1737-20.01.1814)6. Оказавшись вместе с дядей в подвергшемся нападению Донском монастыре, Н.Н. Бантыш очутился на краю гибели. Своим спасением он был обязан как алчности своих грабителей, так и заступничеству знавших его подьячих московского архиерейского дома. Став очевидцем тра­гической смерти своего дяди и покровителя, он к тому же лишился всего имущества и средств к существованию. Вместе с братом их приютил в подмосковном селе Черная Грязь (впоследствии — Царицыно) родственник Бантышей князь Матвей Дмитриевич Кан­темир. Князь подарил Н.Н. Бантышу каменный дом и 150 душ кре­стьян и фактически спас его для отечественной археографии. В 1775 г. Николай Николаевич женился на дочери владимирского помещика М.И. Куприяновой и с удвоенной ревностью продолжил свои ученые занятия на благо отечественной науки. Потомок мол­давских дворян Бантышей, он приходился племянником московс­кому архиепископу. Обучался в греческой школе г. Нежина, Киевс­кой духовной академии и Московской духовной академии. 31 де­кабря 1762 поступил на службу в Московский архив коллегии инос­транных дел. Прошел путь от актуариуса до управляющего архи­вом (с 9.05.1800 г.). Составил большое количество лучших для того времени археографических описаний документов архива Иностран­ной коллегии. В числе их: «Реестр историческим и церемониаль­ным делам», «Реестр, по алфавиту дворов, бывшим в России евро­пейским и азиатским послам, посланникам и гонцам, от древних времен до восшествия на престол императрицы Елизаветы Пет­ровны», «Дипломатическое собрание дел между Российским и Польским дворами, с самого оных начала по 1700 г.», «Дневная записка всем делам входящим и исходящим в коллегии иностран­ных дел с 1727 по 1738 г.», «Известие о хранящихся в архиве бума­гах», «Дипломатическое собрание дел между Российским и Ки­тайским государствами, с 1619 по 1792 год», «Дела о выездах в Россию иностранцев», «Реестр и описание малороссийских и та­тарских дел», «Огшсание дел царствования императрицы Елизаве­ты Петровны» и многие другие. Последним трудом Н.Н. Бантыша-Каменского стало издание первой части «Государственных гра­мот и договоров» (1813 г.). Собранными и извлеченными материа­лами Н.Н. Бантыш-Каменский охотно делился с другими иссле­дователями — Голиковым, князем М. Щербатовым, Н.И. Новико­вым, митрополитом Евгением (Болховитиновым) и др.

В Отделе рукописей Российской национальной библиотеки хра­нится список письма Н.Н. Бантыша-Каменского, в котором содер­жится изложение обстоятельств смерти его дяди архиепископа Амв­росия (Зертис-Каменского)7. Письмо написано почерком XV11I в. на бумаге русского производства. Датировать список следует 1780-ми го­дами8. Более исправный по сравнению с нашим текст, опубликован­ный Куприяновым, склоняет к выводу о том, что перед нами не авто­граф, но один из ранних списков письма Н.Н. Бантыша. Текст публи­куется с сохранением орфографии подлинника, в необходимых случа­ях сделаны исправления согласно правилам современной орфографии.

Октября 1771 года из Москвы.

Пущенным от 21 числа сего месяца письмом, требуешь чтоб я тебя обстоятельно уведомил о таком деле, которое разстроить должно мои раны и подвигнуть всю внутреннюю. Вне­мли. Давно уже писал я к тебе, что по притч и не усилившейся здесь болезни все, не токмо привязанныя к делам бояра, но и те, коим поручено правление города разъехались по деревням, на дворах остались одне холопы, и те голодные. Раскольники очень негодовали на учреждение карантинных домов, запечатание бань, непогребение мертвых при церквах, и на протчие комис­сией) учрежденные распоряжения. Попы не столко для святос­ти, сколко для корысти учредили по приходам, без дозволения на то пастырского, ежедневные крестные ходы, народ от сих ходов и пуще заражался, и помещались тут больные и заражен­ные з здоровыми. Попы, говоря и видя напоследок, что отходов сами зачали умирать, как им от архиерея предсказывано было, бросили хождение. Что ж? Праздность, корыстолюбие и про­клятое суеверие прибегло к другому вымыслу. С начала сен­тября поп Всех Святых, что на Кулишках, выдумал чудо с помощию фабричнаго. На Варварских воротах древней был бол шей образ Боголюбския Богоматери. Вдруг начались тут молебны, и всенощные: чудо выдумано такое, которое ни с величеством Божиим, ни с верою здравою, ниже с разумом не согласно.

Будто фабричный пересказывал попу, что видел он во сне Бого­матерь, вещающую к нему так, что понеже тритцать лет про­шло как у Ея, на Варварских воротах образу, не токмо никто не пел, николи молебна, ниже поставляема была свеча, то за сие Христос хотел послать на город Москву каменной дождь, но она упросила, дабы трехмесячной был мор. Изрядная сказка!

Не токмо чернь, но и купечество, а особливо женский пол, слу­шая таковыя рассказы фабричнаго, приседящего у Варварских ворот и собирающего деньги с провозглашением: «Порадейте, православные, Богоматери на всемирную свечу!» — в запуски старался изъявить свою набожность. Мерзкие козлы, попами грех назвать, оставив свои приходы и церковные требы, соби­рались тут с налоями, делая торжоще, а не богомолие. Дошло сие до ушей покойного владыки, который по притчине оказав­шейся в Чудове заразы, высылая больных взаперти сидел. Он почитал за долг, и регламентом, и монаршими указами предпи­санный, достигнуть и пресечь сие торжище. Первое его по сему делу было намерение удалить оттуда попов, икону перевесть, ибо в воротах ни проезду, ни проходу не было по притчине приставленной (летницы) в новопостроенную Ея Величеством тут же у Варварских ворот Кира Иоанна церковь, а собранные тамо деньги употребить на богоугодные дела, а всего ближе отдать в воспитательной дом, в коем он опекуном был. Требованные в консисторию попы не токмо отреклись идти, но ему угрожали присланным побитием их камнями. Между тем язва так усилилась в городе, что 900 с лишком в день умирало, а как по предписанию докторскому запрещаемо было прикоснове­ние и тесныя между народом всякия зборища, то не мог обойти преосвященной, чтоб о таковом у Варварских ворот народном зборище з господином Еропкиным, шторой один только и был в городе началник, так как и о способах прекращению оного сходбища. Страх, дабы не обратить на себя простолюдинов, произвел у них таковое по сему делу решение, чтоб оставить до времени пренесение иконы, а дабы собираемые у Варварских ворот чрез фабричных деньги не могли быть расхищены, то приложить к ящикам консисторскую печать. Для безопаснейшаго же исполнения сего дела обещал г. Еропкин прислать от себя несколько салдат Великолуцкого полку. 15 числа сентября, в пять часов пополудни, пришла в Чудов реченная команда, в шести солдатах и одном унтер-офицере состоящая. С сими во­енными людьми посланы были, в надежде, что простой народ разошелся уже по домам их, с консисторскою печатью двое подьячих и третей поп, зачинщик чудес, который того дни доп­рашивай был о чуде в консистории, к Варварским воротам. Но прежде, нежели пришла команда к воротам, плац-майор был уже предуведомлен, видно от попа Всесвяцкого, с которым он делился зборами денежными. Он приложил к сундукам денеж­ным свои печати, разгласил, что в вечеру сам архиерей будет к воротам брать оную икону, вооружил всех кузнецов у Варвар­ских ворот находившихся, и других, приходивших тут для богомолия, и ожидал уже в готовности вступить с присланными в бой. Что плац-майор всему бунту начало, в том Успенский клю­чарь и подьячий консистории неотложные свидетели, ибо, во-первых, когда по случаю ехал мимо ворот Варварских ключарь, то спрашивай был от плац-майора, -* «Скоро ли, де, ваш архи­ерей сюда будет брать икону»; а потом, когда и команда присла­на была ис консистории, то нашла уже вооруженную большую толпу народа. Едва только подьячий хотел приложить консис­торскую печать к сундукам, как вдруг дан был голос, — «Бейте их!». Салдаты, обороняя подьячих, перебиты были. Драка зделалась ужаснейшая, збежавшимся со дворов людям сказано было от батал ионных салдат, что грабят икону. Вдруг ударили в набат в церквах, потом на Спасских воротах в городской набат, а наконец и повеем приходским церквам во всем городе. Народ бежал к Варварским воротам з дубинами, кольями, с топорами и другими убийственными орудиями. О таковом смятении и бунте услыша, владыко немедленно поехал ис Чудова со мною и в моей карете к Михаилу Григорьевичу Собакину, в надежде там переночевать, яко холостаго человека. Мы его застали больнаго, в постеле и от набатов в великой страх пришедшаго. Мы принуждены его оставить. Совет приложили оттуда ехать к гос­подину Еропкину, но как только со двора от г. Собакина выеха­ли, то он приказал мне весть себя в Донской монастырь. Ни прозбы, ни представления мои не могли успеть, чтоб туда, то есть в Донской, не ехать. Ехав по улицам ночью, какое мы виде­ли зрелище! Толпами народ бежал, крича, будто грабят Боголюбекую Богоматерь, все как самасшедшие, в чем стояли, бе­жали, куда их стремление к убийству и грабительству влекло. В десять часов приехали мы в Донской монастырь, во ожида­нии конца начавшемуся смятению. Я и не воображал, чтоб на Чудов было нападение, но владыки дух все сие предвещал, ему известнее было. В тот же вечер обратившаяся от Варварских ворот чернь устремилась ночью на Чудов монастырь, и разло­мав ворота, искали везде архиерея, грозя убить его. Все, что не встречало их глазам похищаемо и разоряемо и до основания истребляемо было: верхний и нижние архиерейские кельи, те, где я з братом имел квартиру, экономские и консистории, и все монашеские, так же и казенная палата со всем, что во оной ни было разграблено; окны, двери, печи, и все мебели разбиты и разломаны; картины, иконы, портреты, даже в самой домовой

архиерейской церкви с престола одеяние, сосуды, утварь и са­мой антиминс в лоскутки изорваны и ногами топтаны были, наши библиотики и бумаги. В то время жил в Чудове для изле­чения болезни приехавший архимандрит Воскресенского мо­настыря был Никон, меньшой родной брат владыки покойнаго, чернь, нашед его и почитая архиереем, не тодко совсем ограби­ли и хотя до смерти не убили, однако в уме от страху помешал­ся, скоро умер. Наконец, какое было зрелище, когда разбиты были чудовские погреба, в наем Птицыну и другим купцам отдаванныя с французскою воткою и разными винами, и аглицким пивом! Не толко мущины, но и женщины приходили тут пить и грабить, одним словом, целые сутки ровно граблен и разхищаем был Чудов, и никто никакой помощи дать не мог. Где тогда были полицейские офицеры с командами их? Где полк Великолуцкой для защищения оставленный города? Где, напос­ледок, градодержатели? Из сего заключить можешь, что город оставлен и брошен был без всякого призрения. Один только г. Еропкин, и того убийцы искали жизни, протчие же по дерев­ням все разъехались. Федор Иванович Мамонов приехал на гобвахту просить хотя десяти солдат, с коими мог бы всех выгнать ис Чудова; но капитан отозвался, — «Не имеем на то указа»; и так до тех пор дрался с чернию в Чудове, пока и сам почи до смерти прибит был каменьем. О сем происшествии сведали мы находясь на другой день, то есть, 16-го числа, через послан­ного в Чудов Донского монастыря одного служителя. В таком случае не оставалось нам инаго делать, как поскорее удалятся из города, мы бы тот час уехали, но без билетов никто из города не был вылущаем. Владыка приказал мне немедленно дать знать о сих горестных обстоятельствах писменно г Еропкину с тако­вым представлением, что посыпанная с общаго их согласия к Варварским воротам для известного дела команда от постав­ленных у Варварских ворот баталлионных солдат разбита, что устремившаяся ночью на Чудов чернь все разбила, но одни толто голые оставили стены, что оная же чернь, хотя все искали его убить, но особливым Божиим повелением в чем стоял спас­ся, и что угрозы рассвирепевшей черни принуждают его ис­кать спасения вне города, наконец, заключение сего писма со­стояло в просьбе, чтоб дан был ему билет для свободного из города выпуску, чтоб Чудов монастырь с чудотворцем, остав­шейся братиею принял он в свое призрение, и что о таковом

плачевном ево состоянии благоволил в Санкт-Петербург пред­ставить. Вместо билета прислан был от г. Еропкина конной гвар­дии офицер с тем, чтоб владыка поскорее выехал из Донского монастыря, и чтоб переоделся, дабы его не узнали. Сказав сие, побежал он нам дав знать, что он нас ожидать будет в конце сада князя Трубецкого, и оттуда велит его проводить на Горохо­ве /Хорошево/ в Воскресенский монастырь, куда имел намере­ние владыка уехать. Между тем, как владыка переоделся, и пока искали платья, заложили кибитку, и делали к пути приуготовления, услышали шум, крик и пальбу около Донского монастыря. Чернь, отбив карантины Данилова монастыря и другие каран­тинные домы, спешили к Донскому монастырю. Каким обра­зом сведали они о нашем здесь убежище, до сих пор закрыта сия тайна: или посланной разгласил неосторожно, или монас­тырские люди донские рассказали, последнее вероятнее. Уже подвезена была кибитка, в которую лишь только хотел владыка, переодевшись в простое поповское платье, сесть и выехать го монастыря, как вдруг начали убийцы ломать монастырские со всех сторон вороты. Страх и отчаяние всех нас туг постигло. Все, кто ни был в монастыре, искали себе спасения. Владыка, с Никольским архимандритом Епифанием, пошел прямо в боль­шую церковь, где пели обедню. Разсеявшаяся по монастырю чернь, состоящая из дворовых людей, фабричных и разночин­цев, имея в руках рогатины, топоры и всякие убивственные орудия, искала везде архиерея. Всех, кто им тут попадался, били, домогаясь ведать, где скрылся архиерей. Злодеи еще в Чудове знали по единогласному от всех признанию, что владыка со мною и в моей карете уехал. Тут они ее на монастыре увидели. Поверишь, любезный друг, что один ис подьячих нашей канце­лярии тут же был, объявил о моей карете, кучере и лакее, кои смертно биты были, чтобы об архиерее и обо мне объявили. Сведали, наконец, они, что архиерей в церкви, и я скрылся в бане, ибо мой малой, посадя меня ж тут, сам ушол и попался ворам в руки, а притом в то время сидели в бане двое монас­тырских слуг и топили баню. Злодеи, ворвавшись в церковь, ожидали конца обедни; страдалец из алтаря увидев, что народ со орудием и дрекольем вошел, исповедался у служащего свя­щенника и, приобщившись Святых Тайн, пошел на хоры позади иконостаса. Между тем как злодеи, не ожидая конца обедни, ворвались в олтарь и искали там покойново владыку. Одна из них партия нашла меня в бане, Боже мой, в каком был тогда отчаянии жизни моей! Поднятые на меня смертельные удары отражены были часами и табакерками, при мне тогда находив­шимися. Просил я их в неучинении мне /зла/, вдвое того проси­ли, не зная еще какие сторонние, называя меня по имени и приписывая мне имя доброго и ученого человека, в числе коих был и вышеупомянутой подьячий наш Красной. Меня потащи­ли из бани, и встретившая другая мне злодейская партия лиши­ла бы меня жизни, хоя две и получил от них контузии, естли б первые мои злодеи не приняли меня под свое защищение, — такое то действие золота и серебра! Едва взошел я с ними на церковную паперть, как вдруг увидел провожаема ис церкви с криком и шумом радостным покойного страдальца. Роковая встреча! Злодеи мои закричав: «Вот он!», — бросили меня по­лумертва. Представь себе, любезный друг, что со мною в тагам горесном приключении происходило! Сидя еще в бане, при­уготовил я себя к смерти и спокойно ожидал убийцов, радуяся, что достигну мученического венца. Тут уповал, что неминуе­мо вместе с владыкою потащут и меня из монастыря, но Божие правосудие сохранило меня цела и невредима. В древние вре­мена церковь служила убежищем и для самых винных и пороч­нейших людей, нынешний же безвинный архиерей и пастырь вытащен был от своих овец на убиение — вот плоды просвяще ного века! Но что я медлю и не приступаю к повествованию той жесточайшей для меня в жизни минуты, в которую я услы­шал, что владыко убит до смерти! Злодеи, вменяя за грех оск­вернение монастыря, а паче церкви кровию, вывели страдаль­ца на задние монастырские ворота, где колокольня. И у самой рогатки сначала делали ему несколько вопросов, а потом мучительским образом до тех пор били и терзали, пока уже увидели умирающа. Спустя четверть часа и скончался новый московс­кий мученик, и тело избитое и обагряненое кровию лежало на пути день и ночь целую, пока синодальной конторы члены чрез полицейскую команду за благо разсудили поднять. Вот точная трагедия, коей был я зрителем. Пролив неповинную кровь убий­цы побежали к г. Еропкину, угрожая и его лишить жизни, так как и всех докторов. Может быть сие исполнили бы, естли б г. Еропкин не собрав Великолуцкого полку, за 30 верст располо­жившегося от Москвы. Помощию сего полка выгнаны были того ж вечера все грабители и разорители Чудова, очищен

Кремль й переловлены многие с штофами и другими вещами. В субботу граф Петр Семенович приехал в Москву, так же г. Юшков, обер-полицмейстер, с протчими собрались, усмирили бунтующий народ; домогавшиеся о распечатывании бань, уничтожении карантинов, о дозволении погребать при церквах и о выдаче захваченных их братии /взяты/ из убийцев покойного двое главнейшими: холоп Раевского и целовальник, но не одни оне, многие были. По разорении Чудова и по учинении пастыреубийства, написали попы на воротах железных надгробную надпись: «И память его с шумом погибе»! Изрядное доброде­тели награждение! Вот возмездие за ево труды и толиколетные заслуги! Ни сан архиерейской, ни седины, ни учинение, ни добродетелная ево жизнь, не могли ево удержать рук от кровопро­лития. После сей трагедии, спустя час, поехал в Черную Грязь х князю Михаилу Дмитриевичу Кантемиру, где и брат мой нахо­дился. Я бы остался, но страх, дабы и меня не убили, принудил искать убежища. 25 сентября приехал з братом в Москву, где и теперь живу в доме князя, обще с ними. 4 октября было погре­бение обеих страдальцов: Амвросия — в Донском монастыре, в трапезной церкви, по приказанию графа Григория Григорье­вича, а другой, дядя мой, архимандрит Никон, — в Воскресенс­ком монастыре. Проповедь ты имеешь, а указ надо видеть в Синоде о погребении, который уже три дни после погребения при то л. Таким образом, лишились мы наших благодетелей, лишились мы и своего собственного имения; в чем стояли, в том только и спаслись: Господь дал, Господь взял. Быть надо привыкать в бедности. Более бы писал, тол ко почта отходит. Любезный друг, пиши ко мне так, как прежде писал: прямо, адресуя на мое имя, ис почтового двора ко мне присылать бу­дут. Самуил здесь, толко я с ним еще не видался. Поклон всем приятелем.

Мир Православия. Сборник статей. Вып. 6. Волгоград, 2006. С. 262-273.

Примечания

  1. См. о нем: Бантыш-Каменский Д. Жизнь преосвященного Амвро­сия, архиепископа Московского и Калужского. М., 1813; Амвросий (Зертис-Каменский) // Православная энциклопедия. Т. II. М., 2001. С. 141-142.
  2. См.: Харлампович К.В. Малороссийское влияние на великорусскую церковную жизнь. Т. 1. М., 1914.
  3. См.: Лавров А.С, Колдовство и религия в России. 1700-1740 ττ.М.,2000.
  4. См.: Алексеева Е. А. Архиерейские процессы в России 1730-х гг. в отечественной историографии // Русская религиозность: проблемы изу­чения. СПб., 2000. С. 175-180; Закржевский А.Г. Конфликты епархиаль­ных архиереев с местной администрацией в первой половине XVIII в. /7 Там же. С. 188-196.
  5. См.: Соловьев С.М. Москва 1770 и 1771 гг. // Русская старина. 1876. № 10; Мордовцев Д.Л. Чума в Москве 1771 г. // Древняя и Новая Россия. 1875. Т. 2, № 5-6; Алефиренко П. Чумной бунт в Москве в 1771 г. // Вопросы истории. 1947. № 4; История Москвы. Т. 2. М., 1953. С. 368-377.
  6. См.: Русский биографический словарь. Т. СПб., 1900. С. 468-471; Словарь русских писателей XVIII в. Выл. 1. Л., 1988.
  7. См.: РНЕ. Ф. 595 (Поленовы). № 137. Л. 1-6. Опубликовано по списку, сообщенному П.А. Ефремовым: Русское слово. 1860. № 11 (И.К.Куприяновым); Материалы для истории чумы в Москве в 1771 году // Памятники новой русской истерии. Т. III. СИб., 1873. С. 303-310. Тексты обоих списков несколько различаются, ранее опубликованный вариант полнее и более исправен.
  8. Судя по водяным знакам, бумага произведена на Ярославской ма­нуфактуре Саввы Яковлева. Водяные знаки близки: Клепиков С.А. Фи­лиграни на бумаге русского производства XVIII — начала XIX века. М., 1978. № 1074 (1774 г).

Смотреть и скачать статью в формате pdf

Оставить комментарий