Птицына Е.Л.Филология

ПТИЦЫНА Е.Л. Мотив преодоления греховности в повести А. С. Пушкина «Выстрел»

«Проблема “Пушкин и религия” — предмет большого и са­мостоятельного разговора. Как данные биографического порядка, так и художественные произведения дают богатый материал, время для многостороннего изучения которого только начинает­ся»1. Наиболее актуальным в последнее время стало изучение творчества А.С. Пушкина в религиозном аспекте. К работам, по­священным теме христианства Пушкина — теме обширной и не­достаточно исследованной, можно отнести работы архимандрита Иоанна (Д, А. Шаховского), митрополита Анастасия (Грибановского), статьи и книги И.А. Ильина, C.Л. Франка, П.Б. Струве, С. Позова.

Анализируя труды литературоведов XIX-XX вв., Лепахин говорит о трех аспектах исследования религиозности творчества Пушкина, выделяя, во-первых, религиозность Пушки­на как проявление внутренней духовной жизни, во-вторых, хри­стианство Пушкина как религиозную и общекультурную почву, на которой возросло его творчество и которой многим было обя­зано его мировоззрение, и, в-третьих, православие Пушкина, объ­ясняя появление данной темы в его творчестве тем, что «поэт с детства был тесно связан с православной обрядностью и право­славным бытом»2. Конечно, исследователь прав: «эти три про­блемы — религиозность, христианство и православие Пушкина — тесно взаимосвязаны, и речь может идти лишь об особом акценте на той или иной стороне одного и того же явления»3. Несомненно одно: творчество Пушкина действительно пронизано духом хри­стианской православной культуры.

Поэт называл христианство «величайшим духовным и по­литическим переворотом нашей планеты», в «священной стихии которого обновился мир»4. Он хорошо знал Библию, часто ее пе­речитывал, ои упоминает в своих произведениях книги Моисея, пророка Исаии, Екклезиаста, Иова, Песнь Песней, Псалтирь, Апокалипсис и др. На библейские сюжеты им написано немало стихов. Известен отзыв поэта о Евангелии: «Есть книга, коей ка­ждое слово истолковано, объяснено, проповедано во всех концах земли, применено ко всевозможным обстоятельствам жизни и происшествиям мира; из коей нельзя повторить ни единого вы­ражения, которого не знали бы все наизусть, которое не было бы уже пословицею народов; она не заключает уже для нас ничего неизвестного; но книга сия называется Евангелием, и такова ее вечно новая прелесть, что если мы, пресыщенные миром или уд­рученные унынием, случайно откроем ее, то уже не в силах про­тивиться ее сладостному увлечению и погружаемся духом в ее Божественное красноречие»5.

Однако внимание исследователей обращено прежде всего на поэтическое наследие Пушкина. Несомненно, пушкинская поэзия открыта религиозной эмоции: авторское «Я» выступает здесь в наи­более чистом и откровенном виде. С прозой намного сложнее. Она не менее религиозна, но ее изучение выводит исследователя в сферу неродного православия, что требует привлечения иного рода мате­риала Поскольку нравственные устои русского народа начали скла­дываться задолго до появления христианства на Руси, многие языче­ские обряды, традиции не ушли с распространением христианства, а растворились в нем, синтезировались. В результате произошел сплав культур и зародилось так называемое «народное православие».

Тема православия Пушкина возникает непосредственно — при анализе его произведений, на которых лежит отпечаток не просто православного быта и его реалий, а народного православ­ного мировоззрения. Одним из таких произведений, наполненных как мифопоэтическим, так и духовным смыслом, мы считаем пер­вое законченное прозаическое произведение Пушкина «Повести покойного Ивана Петровича Белкина, изданные А. П.» (1831).

В свете христианских традиций чаще всего рассматривают по­весть «Станционный смотритель», поскольку сам автор вводит в текст повести упоминание библейской притчи о возвращении блуд­ного сына Однако каждая повесть цикла заслуживает подобного внимания. В данной работе мы обратимся к повести «Выстрел».

Главный герой повести, Сильвио, стремится бьггь первым во всем: «В наше время буйство было в моде: я был первым буяном по армии. Мы хвастались пьянством: я перепил славного Бурцева, воспетого Денисом Давыдовым. Дуэли в нашем полку случались поминутно: я на всех был или свидетелем, или действующим ли­цом. Товарищи меня обожали, а полковые командиры, поминутно сменяемые, смотрели на меня, как на необходимое зло.

Я спокойно (или беспокойно) наслаждался моею славою»6. Ес­тественно, когда появляется соперник по славе, Сильвио начинает отчаянно завидовать. «Определился к нам молодой человек богатой и знатной фамилии (не хочу назвать его). Отроду не встречал счаст­ливца столь блистательного! Вообразите себе молодость, ум, красо­ту, веселость самую бешеную, храбрость самую беспечную, громкое имя, деньги, которым не знал он счета и которые никогда у него не переводились, и представьте себе, какое действие должен был он произвести между нами. Первенство мое поколебалось… Я его воз­ненавидел. Успехи его в полку и в обществе женщин приводили ме­ня в совершенное отчаяние»7. Зависть, да еще зависть, порожденная гордыней, по христианским представлениям является смертным грехом. В Евангелии зависть рассматривается как грех против деся­той заповеди Христа: завистник желает то, что имеет ближний8.

Итак, Сильвио, желая восстановить «справедливость», ищет способ отомстить. И не находит ничего лучшего, как спровоци­ровать дуэль: «Я стал искать с ним ссоры; на эпиграммы мои от­вечал он эпиграммами, которые всегда казались мне неожиданнее и острее моих и которые, конечно, не в пример были веселее: он шутил, а я злобствовал. Наконец однажды на бале у польского помещика, видя его предметом внимания всех дам, и особенно самой хозяйки, бывшей со мною в связи, я сказал ему на ухо ка­кую-то плоскую грубость. Он вспыхнул и дал мне пощечину. Мы бросились к саблям; дамы попадали в обморок; нас растащили, и в ту же ночь поехали мы драться»9.

Но и на дуэли, перед лицом смерти, граф Б. вызвал у Силь­вио еще большее раздражение: «Мне должно было стрелять пер­вому, но волнение злобы во мне было столь сильно, что я не по­надеялся на верность руки и, чтобы дать себе время остыть, усту­пал ему первый выстрел; противник мой не соглашался. Положи­ли бросить жребий: первый нумер достался ему, вечному любим­цу счастия. Он прицелился и прострелил мне фуражку. Очередь была за мною. Жизнь его наконец была в моих руках; я глядел на него жадно, стараясь уловить хотя одну тень беспокойства.. Он стоял под пистолетом, выбирая из фуражки спелые черешни и выплевывая косточки, которые долетали до меня. Его равноду­шие взбесило меня»10. И тогда Сильвио решает, что вправе рас­поряжаться судьбой другого человека: «Что пользы мне, подумал я, лишить его жизни, когда он ею вовсе не дорожит? Злобная мысль мелькнула в уме моем. Я опустил пистолет. “Вам, кажется, теперь не до смерти, — сказал я ему, — вы изволите завтракать; мне не хочется вам помешать”, “Вы ничуть не мешаете мне, — возразил он, — извольте себе стрелять, а впрочем как вам угодно; выстрел ваш остается за вами; я всегда готов к вашим услугам”. Я обратился к секундантам, объявив, что нынче стрелять не на­мерен, и поединок тем и кончился.

Я вышел в отставку и удалился в это местечко. С тех пор не прошло ни одного дня, чтоб я не думал о мщении»11.

Более того, Сильвио определяет для графа время смерти: «Нынче час мой настал. Посмотрим, так ли равнодушно при­мет он смерть перед своей свадьбою, как некогда ждал ее за черешнями»12.

При этом Сильвио искушает графа, дважды испытывает его совесть, подталкивая к совершению неблаговидного поступка — разыгрыванию принадлежащего себе первенства выстрела. И граф, поступаясь честью, соглашается. И стреляет первым, не имея на то права по условию дуэли и законам совести. А если вспомнить, что истинным зачинщиком дуэли был Сильвио, ведь граф попался на его уловку, то приходят мысли о тройном иску­шении. Как известно, тройному искушению в свое время подвер­гал дьявол Иисуса Христа. Разумеется, нельзя напрямую сравни­вать две эти ситуации (библейское искушение Христа и искуше­ние графа Б.); в повести только намек на евангельскую ситуацию, аллюзня, тонкая игра автора с читателем. Да и граф не выдержит никакого сравнения с Христом: он всего-навсего обычный смерт­ный, и он, в отличие от Богочеловека, трижды поддается искуше­нию. Зато Сильвио успешно справился со своей ролью дьявола- искусителя. Но необходимо отметить, что перед нами скорее да­же не библейский дьявол, а фольклорный черт. Сравним описа­ние черта, дьявола в сказках разных народов. Общие черты:

а)   одет в черное, немыт, небрит, нечесан;

б)  появляется в темноте, при свете дня бледнеет, у него горят глаза;

в)   обладает сверхъестественными способностями, многолик;

г)  злобность, злые дела, подстрекательство на неблаговидные поступки — его обычные занятия;

д)  приближение черта остро чувствуют животные, а у человека в его присутствии волосы «встают дыбом».

Сопоставим выведенные черты с образом Сильвио. В повести постоянно упоминаются его мрачная бледность, сверкающие глаза. Ои всегда одет в черный поношенный сюртук. Он беден и расточи­телен одновременно. Он стреляет, как никто другой, при этом очень удачлив. Сильвио сам неоднократно говорит о своей злобно­сти: «Он шутил, а я злобствовал». «Злобная мысль мелькнула в уме моем»13. Он подстрекает графа поступиться честью (дважды разыг­рывается право первенства выстрела, принадлежащее Сильвио). При этом отмечается «дьявольское» везение графа, но оно вполне соответствует планам «искусителя». О появлении Сильвио у графа Б. читатель узнает заранее: «Во время прогулки лошадь у жены что-то заупрямилась»14. Сам Сильвио — запыленный, обросший бо­родой — ждал графа у камина, в темноте. Увидев его, граф почувст­вовал, «как волоса стали вдруг… дыбом»15.

Итак, Сильвио — дьявол, но — дьявол в простонародном представлении, черт, бес. Это подтверждается еще и тем, что ис­кушает он не Христа, не святого, а обыкновенного человека, простого смертного. В итоге наказанными являются они оба. Граф — за то, что поддался искушению. Он предан суду совести и тяжких воспоминаний. Наказание, пожалуй, более страшное, чем смерть. Сильвио — за то, что, ослепленный гордыней, поста­вил себя выше всех.

Немалую роль в понимании повести играет ее название. По­пробуем определить, какой именно из четырех описываемых вы­стрелов дал произведению свое имя. О. Я. Поволоцкая называет вто­рой выстрел графа по Сильвио самым многозначимым событием повести. Нельзя не согласиться с тем, что выстрел графа показыва­ет его падение, «его готовность положить в основание своего сча­стья человеческую жертву»17. От преступления графа спасает слу­чайный промах. Только спустя годы, возможно, на своеобразной ис­поведи (во время беседы с подполковником И. JI. П.), к графу при­ходит полное осознание собственной вины. Это четко прослежива­ется в его словах: «Не понимаю, что со мною было, и каким образом мог он меня к тому принудить, но — я выстрелил и попал вот в эту картину»18. Вслед за тем граф продолжает: «Я выстрелил и, слава Богу, дал промах»19. Первой фразой граф во всем случившемся еще обвиняет Сильвио, но, произнося вторую, он уже как бы увидел себя со стороны, проанализировал ситуацию, — и эта новая оценка гораз­до более объективна Граф уже не досадует на промах, а благодарит Бога, радуется, что не стал убийцей, что в основании его семейного счастья нет человеческих жертв. Итак, случайный промах здесь отождествляется с христианской категорией чуда. «“Слава Богу” — расхожее междометие русского языка — в данном контексте получа­ет энергию благодарственной молитвы, подлинный смысл этой ого­ворки в том, что граф в своем промахе видит чудо, благодатное вторжение Божьего промысла, отводящего руку слепого человека, готового совершить непоправимое преступление»20. Произнося «слава Богу», искренне осознавая благодарность, граф вновь обрета­ет человеческое достоинство и наконец-то становится достойным дарованного ему счастья любви.

Вместе с тем мы убеждены, что выстрел Сильвио по про­стреленной графом картине ничуть не менее, а возможно даже и более значителен, ибо он, наконец, ставит точку в этой затянув­шейся дуэли. Выстрел не по человеку, а по картине возвышает Сильвио над самим собой, открывая возможность долгожданного превосходства над графом, не совершая убийства.

Итак, мотив преодоления греховности играет в повести «Выстрел» сюжетообразующую роль. В своей гордыне Сильвио попытался возложить на себя функции Бога, совершая тем самым грех подобно Адаму и Еве: И вы будете, как боги (Быт. 3: 5), — было сказано им змием в искушение, и, значит, в основе непо­слушания лежало стремление к неограниченной власти. Отло­женный выстрел дал Сильвио иллюзию власти над жизнью и смертью другого человека, однако, как возмездие, отнял свободу распоряжаться своей собственной жизнью, которая превратилась в служение зависти и мести. Сильвио смог вновь обрести свобо­ду, только простив графа и отказавшись от мысли об убийстве.

Граф же, в свою очередь, даже спустя годы, вспоминая о про­шедших событиях, каждый раз заново переживал случившееся, от­чего его счастливая жизнь заметно омрачалась. Этому можно найти объяснение в том, что он не мог простить Сильвио и осуждал его. Осуждение в Христианстве и, в частности, в Православии считается одной из самых опасных греховных страстей: Не судите, да не су­димы будете, ибо каким судом судите, таким будете судимы (Мф. 7: 1-2). Страсть эта действует в человеке по-разному и часто непри­метно для самого осуждающего. Человек бессилен бороться против этой страсти до тех пор, пока он не начнет осуждать себя самого. Но, чтобы осуждать себя самого, надо видеть свои грехи. Святитель Ио­анн Златоуст предупреждает: «Не столько заботится диавол о том, чтобы грешили, сколько о том, чтобы не видели греха…». Таким об­разом, способность видеть свои грехи предшествует победе над страстью осуждения. И рассказывая случайному знакомому свою историю, граф Б. иаконец-то «увидел», осознал свой проступок. И только поняв, что и сам грешен, он нашел в себе силы простить Сильвио и освободился от груза мрачных мыслей.

Мир Православия: сб. ст. Вып. 8 / сост.: Н.Д. Барабанов, О.А. Горбань; Волгоград, 2012. С. 493-501.

Примечания

  1. Жаравина Л.В. А.С. Пушкин, М.Ю. Лермонтов, Н.В. Гоголь: фило­софско-религиозные аспекты литературного развития 1830 — 1840-х гт. Волгоград, 1996. С. 10.
  2. Лепахин В. «Отцы пустынники и жены непорочны…» // Александр Сергеевич Пушкин: Путь к православию. Православие и современность. М., 1996. С. 74-75.
  3. Там же. С. 75.
  4. Пушкин А.С. Поли. собр. соч. : в 10 т. М., 1978. С. 100.
  5. Там же. С. 322.
  6. Пушкин А.С. Золотой том : собр. соч. М, 1993. С. 512.
  7. Там же.
  8. Никифор, архим. Иллюстрированная полная популярная Библей­ская энциклопедия. М., 1990. С. 839.
  9. Пушкин А.С. Указ. изд. С. 512.
  10. Там же.
  11. Там же.
  12. Там же.
  13. Там же.
  14. Там же. С. 514.
  15. Там же.
  16. Поволоцкая О.Я. «Выстрел»: Коллизия и смысл // Московский пушкинист. Выл. IV. М., 1997. С. 34.
  17. Там же.
  18. Пушкин А.С. Указ. изд. С. 514.
  19. Там же.
  20. Паволоцкая О .Я. Там же.

Смотреть и скачать статью в формате pdf

Оставить комментарий