Михайленко С.В.Рецензии

МИХАЙЛЕНКО С.В. Рец. на кн.: Кривушин И.В. Ранневизантийская церковная историография. — СПб.: Изд-во «Алетейя», 1998. — 255 С. — (Серия «Византийская Библиотека», раздел «Исследования»)

Как это ни странно, до сих пор концептуальное развитие христианской исторической мысли на ранних ее этапах не стано­вилось предметом пристального внимания как отечественных, так и зарубежных ученых. Нельзя не согласиться с констатацией И.В. Кривушиным прискорбного факта о том, что работы обоб­щающего характера слишком редки, чтобы удовлетворить по­требность в историографическом синтезе (с. 5). Труд А.П. Лебеде­ва1, который мог стать серьезной основой для дальнейшего раз­вития этого направления, в советскую эпоху не нашел своего продолжения. В западной историографии, при всем многообразии рассматривавшийся вопросов (многие из которых были впервые затронуты именно в работе А.П. Лебедева) церковно-историог­рафическая традиция в целом понимается как некий монолит, где определяющее значение принадлежит родоначальнику жанра Евсевию Кесарийскому. Имеющие же место попытки преодоле­ния сложившихся стереотипов являются лишь исключениями, подтверждающими общее правило. Монография И.В. Кривушина, посвященная данной тематике, подводит итог его многолет­ним научным изысканиям, последовательно отражавшим разные аспекты внутренней эволюции церковно-историографического жанра2. В центре своего исследования, основанного на материале ортодоксальных ранневизантийских церковных историй Евсевия, Сократа, Созомена, Феодорита и Евагрия, автор ставит комп­лексное рассмотрение трудов церковных историков с преимуще­ственным акцентированием внимания на изучении их историко­церковной концепции, опираясь на которую, они выстраивали свою историческую аргументацию и конструировали свое исто­рическое повествование. Реализация поставленной задачи потре­бовала от исследователя особого подхода в работе с источника­ми, а именно проведения анализа моделей церковно-историчес­кого объяснения и анализа церковно-исторического изображе­ния. Такой подход позволяет обнаружить скрытую в самом тек­сте интерпретацию истории и составляющих ее событий.

Большое внимание в своей работе И. В. Кривушин уделяет анализу концепции Евсевия Кесарийского. При этом он не толь­ко демонстрирует несостоятельность некоторых дискуссионных моментов, в частности по вопросу методики работы Евсевия с источниками и концептуальной целостности «Церковной исто­рии», но и пересматривает устоявшуюся в историографии тради­цию в целом. Скрупулезный анализ содержания источника по­зволяет исследователю сделать ряд ключевых выводов относи­тельно ведущих принципов евсевианской церковно-историчес­кой концепции. Согласно И.В. Кривушину, схема истории Церк­ви I — начала IV в., предложенная Евсевием, основывается на выделении двух макрособытий (Первое Пришествие и утвержде­ние Церкви — Великое гонение и переворот Константина), меж­ду которыми располагается «промежуточное время», призванное подчеркнуть неизменность передачи Дара Божьего от первого макрособытия ко второму (с. 107). Теологический смысл истории — сохранение и передача божественной истины — определяет ее целостность и находит свое воплощение в концепции историчес­ких преемств (с. 224). Вместе с тем эта концепция не остается единственной для Евсевия, однако и идея исторического про­гресса, и идея исторической деградации вместе с теорией прови­денциальной связи христианской Церкви и Римской империи (теория Мелитона Сардийского) играют второстепенную роль и имеют ограниченные рамки применения (с. 107). Таким образом, Евсевий реализует в сфере исторического повествования тради­ционное раннехристианское отношение к церковной истории как к истории сохранения первоначальной истины и постоянного воспроизведения неизменного образа христианской духовности, которая кардинально отличается от светской суетной событий­ной истории. В то же время в заключительной части своего труда он преодолевает зависимость от раннехристианской традиции и выступает как новатор в области христианской историографии, поставив во главу угла событийность и историческое действие и придав ценность церковной и даже общехристанской истории, что было естественным следствием столкновения априорной идеи с современностью, наполненной неожиданными политическими переворотами и социальными катаклизмами. Подводя оконча­тельный итог, И.В. Кривушин подчеркивает мысль о том, что Евсевий скорее завершает линию раннехристианской историчес­кой мысли, намечая новый путь в историографии, чем выступа­ет его создателем (с. 225). Тем самым исследователь приходит к принципиально новым выводам по ряду наиболее дискуссион­ных вопросов:

Периодизация материала источника на три периода по критерию участия в христианской истории сверхъестественных сил позволила И.В. Кривушину проникнуть в суть понимания Евсевием времени Церкви как «промежуточной эпохи», заклю­ченной между двумя грандиозными макрособытиями. Отсюда, казалось бы, разноплановый характер основной части «Церков­ной истории», смущавший большинство ученых3, приобретает стройность и тематическое единство И.В. Кривушину удается преодолеть соблазн абсолютиза­ции того или иного мотива4, разрабатываемого Евсевием, по­средством выделения в качестве основополагающего компонента евсевианской концепции церковной истории идеи преемств, про­истекающей из смыслового содержания труда историка.

Наконец, рассматривая проблему интеллектуальных пред­посылок раннего церковного историописания, автор отходит от устоявшегося подхода большинства исследователей (которые под­черкивали скорее не преемственность, а новизну, не черты сход­ства, а моменты отличия церковно-историографического жанра от предшествующих традиций)5 и делает заключение о том, что главное достоинство труда Евсевия есть «…синтез уже высказан­ных в раннехристианской мысли идей в рамках целостной кон­цепции, а также применение такой концепции к широкому мас­сиву исторического материала, результатом которого и стала первая систематическая интерпретация церковной истории» (с. 113— 114).

Неоспоримой заслугой автора являегся систематическое изу­чение ранневизантийской церковной историографии во всей со­вокупности ее представителей, что выгодно отличает данное ис­следование от работ других историков, переносивших основной акцент на фигуру Евсевия6. Стремление некоторых ученых про­анализировать динамику развития церковно-историографической традиции носят спорадический характер, затрагивая только от­дельные аспекты и не представляя собой комплексного исследо­вания г лавного элемента историографического жанра — историко-церковной концепции7. Тем самым книга И.В. Кривушина заполняет определенную лакуну в мировой византинистике. Ав­тор не только проследил и четко обозначил соотношение новиз­ны и преемственности церковных историков по отношению к труду Евсевия Кесарийского, но адекватно отразил вклад каж­дого его последователя в общее развитие церковного историописания, когда церковные историки V—VI вв. предстают не как простые компиляторы, а как самостоятельные мыслители, обла­давшие целостным мировоззрением, определенными историчес­кими взглядами и разрабатывавшими свою собственную «фило­софию истории». Оггалкиваясь от заключительной части сочине­ния Евсевия, каждый из них предложил свое понимание содер­жания предмета церковной истории. Сократ представил внутрен­нюю историю Церкви как историю событий и человеческих дей­ствий, дал этой истории земную перспективу и ввел в свое повествование на правах постоянной темы линию христиано­имперской истории, расширяя при этом сферу применения схе­мы Мелитона. Созомен сделал эту схему ведущим принципом объяснения и светских, и чисто церковных событий, объединив тем самым внутрицерковную историю с историей Римской им­перии. Феодорит Киррский, продолжая воспринимать церков­ную историю как процесс безусловно событийный, попытался вернуть церковной истории ее прежнюю автономность и изба­вить ее от воздействия внешних факторов (с. 226). Наличие трех различных вариантов развития евсевианской традиции объясня­ется принадлежностью авторов к трем разним течениям христи­анской мысли V в., первое из которых ориентировалось на сбли­жение Церкви и общества (Сократ), второе — на идею государ­ственного руководства церковной жизнью (Созомен) и третье — на идею независимой от мира Церкви (Феодорит) (с. 200). Стремление же Евагрия (историка VI в.), провозглашавшего себя последователем Евсевия, встать в то же время в ряд греко-римс­ких и светских византийских историков, предопределяет пере­ориентацию на концепции и модели античной историографии, что, при сохранении автором некоторых элементов системы объяс­нения и описания, разработанной церковными историками V в., приводит не к синтезу двух историографических подходов, а к распаду исторической концепции, к вытеснению из повествования темы внутрицерковной истории и, как результат, к разру­шению историко-церковного жанра как такового (с. 226).

Таким образом, выделяя несколько принципиально разных этапов развития церковно-исторической концепции, И.В. Кривушину удалось реконструировать целостность развития тради­ции ранневизантийского историописания со своим началом, рас­цветом и закатом. Обращаясь к проблеме концептуальной эво­люции ранневизантийской историографии, автор сконцентриро­вал внимание на наиболее характерных и существенных аспектах проблемы (интеллектуальных предпосылках раннего церковного историописания, тематических линиях ранневизантийской цер­ковной историографии, объекте и предмете церковных историй, методах анализа и приемах описания в церковно-историческом жанре). С другой стороны, он исследует ран ювизантийскую цер­ковную историографию в ее соотношении с развитием христи­анской мысли данного времени и, наконец, определяет ее место и роль в развитии европейской и мировой историографии как таковой.

Впрочем, в работе И. В. Кривушина присутствует опреде­ленная неоднозначность трактовки ряда аспектов, что в извест­ной степени затрудняет их понимание. Так, например, автор нео­днократно подчеркивает антисобытийность и антиисторичность, свойственную евсевианской историко-церковной концепции, которая реализуется и Fia уровне обычных событий «промежу­точного периода», и на уровне макрособытий, одно из которых отражается в другом. История тем самым возвращается к своему началу в рамках макроисторического цикла (с. 107). Постулирова­ние данного тезиса выглядит логичным в свете смысловой на­грузки «Церковной истории» Евсевия о неизменности восприя­тия божественной истины. Однако в то же время автор, характе­ризуя заключительную часть сочинения церковного историка, делает следующее замечание: «Истинное новаторство Евсевия обнаруживается, когда мы переходим к сравнению раннехристи­анской исторической идеологии с взглядами, высказанными им в трех последних книгах… История приобретает ценность именно как череда важных событий, приводящих человечество к спасе­нию. Акцент переносится в плоскость земного» (с. 115—116). В этом же ракурсе в большей степени актуализируется вопрос о возможности перехода церковной истории на качественно новый уровень развития (от деления мира на христиан и язычников (отступников), обусловливавшего эсхатологизм раннехристианс­ких авторов, до идеи всеобщего спасения, в реализации которой Церкви отводится приоритетное значение), нежели о макроисторическом цикле.

Не совсем ясна позиция И.В. Кривушина и при определе­нии значения теории Мелитона Сардинского в системе объясне­ния Сократом Схоластиком христиано-имперской истории. С од­ной стороны, часто делается оговорка о непоследовательном при­менении Сократом данной схемы, более того, отмечается, что концепция Мелитона охватывает далеко не все факты, представ­ленные Сократом. Он заставляет ее действовать в некоторые от­дельные моменты, которые не всегда являются ключевыми с точки зрения развития сюжета (лишь при трактовке правления Феодосия Младшего эта схема приобретает определяющее значе­ние). При этом явное нежелание Сократа разрабатывать всеохва­тывающую теологическую концепцию истории связывается уче­ным с влиянием на него античной философии (с. 149; 150; 199). С другой стороны, в итоговом заключении обнаруживается более однозначная оценка места теории Мелитона в «Церковной исто­рии» Сократа, который параллельно выделил тему христиано­имперской истории, «…подчинив ее интерпретацию схеме Ме­литона» (с. 226).

Сфокусированность И.В. Кривушина на проблеме отличия церковно-исторической концепции Созомена от сократовской и определения ее специфики (опять-таки сравнительно с позици­ей Сократа), что объясняется стремлением автора преодолеть сло­жившийся в научной среде стереотип, приводит к недостаточной освещенности ее отдельных аспектов, вызывая, естественно, не­которые закономерные вопросы. Если благочестие Константина Великого, Феодосия I, Аркадия, и особенно Феодосия Младше­го, не зависело от случайных обстоятельств или личных жела­ний, но было предопределено свыше (с. 173) то, что в таком случае стояло за неблагочестивыми императорами: свобода воли (что поднимает более широкую проблему о свободе человеческой воли как таковой) или воздействие со стороны дьявола? После­днее требует более тщательного рассмотрения проблемы проти­востояния сверхъестественных сил, а точнее определения места и роли Сатаны в структуре созоменовской интерпретации христи­анской истории.

Подводя итоги, следует отметить, что указанные моменты не выходят за рамки частных замечаний. Монография И.В. Кривушина носит концептуальный, новаторский характер и является масштабным фундаментальным исследованием проблемы внутрен­ней эволюции ранневизантийского церковно-историографического жанра. При этом подкупает достаточно твердое следование выра­ботанным самим автором критериям в работе с источниками, что делает его выводы трудно уязвимыми для критики. Если работа А.П. Лебедева в отечественной историографии могла выступить своего рода основой для будущих конкретных исследований цер­ковно-историографической традиции, то в труде И.В. Кривушина это действительно перспективное в современной византинистике направление получает свое дальнейшее развитие.

ЛИМАН С.И., СОРОЧАН С.Б. Деятельность императора Юстиниана I в оценках исследователей украинских земель Российской Империи (1804-1885 гг.)

ЗАЛИВАЛОВА Л.Н. К Вопросу об историческом наследии Ивана Егоровича Троицкого

Примечания

Лебедев А.П. Церковная историография в главных ее представи­телях с IVв. до XX в. (серия «Византийская библиотека», раздел «Иссле­дования»). СПб.: Изд-во «Ачетейя», 1998.

Кривушин И. В. Стасис по Феофилакту Симокатте, Евагрию и Феофану (военный мятеж 588—589 гг.) // Из истории Византии и ви­зантиноведения / Под ред. Г.Л. Курбатова. Л., 1991; Он же. Христиан­ство и история: церковная историография IV— VII вв. и прогресс в исто­рическом познании // Историческое познание: Традиции и новации: Те­зисы Международной теоретической конференции. Ч. /. Ижевск, 1993; Он же. Евсевий и новозаветная фи/юсофия истории // Ивановский госу­дарственный университет — региональный центр науки,культуры и об­разования: Тезисы докладов Юбилейной научной конференции. Иваново, 1994; Он же. История и народ в церковной историографии V века. Ива­ново, 1994; Он же. Рождение церковной историографии: Евсевий Кеса­рийский. Иваново, 1995; Он же. Загадка Сократа Схоластика: Юлиан и его время // Проблемы социальной истории и культуры Средних веков и раннего Нового времени / Под ред. Г. Е. Лебедевой. СПб., 1996; и др.

См., например: Schwarte F.. Über Kirchengeschichte //Gesammelte Schriften. Bd. 1. Berlin, 1938. S. IN· Heussi K. Zum Geschichtsverständnis des Eusebius von Caesarea // Wissenschaftliche Zeitschrift der Friedrich-Schiller Universität Jena. Gesellschafts — und sprachwissenschaftliche Reihe. Bd 7. 1957 /1958. S. 89 ff.

Ученые находили яркие многостраничные рассказы о подвигах му­чеников и сравнение их с греко-римскими военными историями, что зас­тавляло с доверием относиться к евсевианской характеристике Церкви как «нового народа». Отсюда родилась концепция Ф. Овербека, который причислял «Церковную историю» к античной историографической тра­диции. См.: Overbeck F. Über die Anfänge der Kirchengeschichtsschreibung. Basel. 1892. S. 42; Сталкиваясь с постоянно воспроизводящейся темой ересей и борьбы с ними, исследователи иногда делали выводы о том, что большая часть работы Евсевия на самом деле посвящена утверждению прав ис­тинной Церкви против псевдо-церковных групп разного типа. См : Markus

  1. A. Church history and the early church historians // Studies in Church History. 1975. Vol. 11. P.6

См., например: Momigliano A Pagan and Christian Historiography in the Fourth Century A. D. // The Conflict between Paganism and Christianity in the Fourth Century/Ed. A. Momigliano. Oxford, 1963. P. 88; Cracco Ruggini L. The ecclesiastical histories and the pagan historiography: Providence and miracles//Athenaeum. 1977. Vol. 55. P. 107; Patrides C.F. The phoenix and the ladder. The Rise and Decline of the Christian View of History Berkeley; Los Angeles, 1964. P. 12. См. возражения: Trompf G. W. The Idea of Historical Reccurrence in Western Thought. From Antiquity to the Reformation. Berkeley; Los Angeles; London, 1979. P. 204—231; Chesnut G.F. The First Christian Histories: Eusebius, Socrates, Sozomen, Theodore! and Evagrius. Second edition. Macon (Ga), 1986. P. 33-64, 141-256.

См., например: Barnes T.D. Constantine and Eusebius. Cambridge (Mass), 1981; Godecke M. Geschichte als Mythos: Eusebs Kirchengeschichte. Bern, 1987; Grant R. M. Eusebius as Church Historian. Oxford, 1980.

В. Циммерман предприняв! попытку проследить эволюцию содер­жания понятия «Церковь» на материале работ всех церковных истори ков IV—V вв. (и далее). См.: Zimmermann Н. Ecclesia ah Object der Historiographie. Wien, 1960. S. 39—40;P Маркес показал определенное рас­ширение предмета описания в сторону большей светскости у Сократа и Созомена по сравнению с Евсевием. См.: Markus R.A. Church history… P. 7— 13; П. Аллен сформулировала идею «секурялизации церковной истории» применительно ко всем представителям евсевианской традиции. — См.: Allen Р. Evagrius Scholasticus: The Church Historian. Louvain, 1981. P. 45ff; ряд ученых предпочитает говорить о постепенном нарастании антично­го литературного влияния в традиции церковного историописания. — См.: Allen Р. Evagrius… Р. 5; 51—52; 68—69; Winkelmann F. Die Kirchengeschichtswerke im oströmischen Reich // Byzantinoslavica. 1976. Vol. 37. S. 177; 186. Таким образом, как справедливо отмечает И.В. Кривуишн, популярный тезис о неоригинальности последователей Евсевия ставился под сомнение только при решении двух отдельных вопросов — вопроса о предмете ранневизантийской церковной историографии и вопроса о ее стиле. См.: Кривушин И В. Ранневизантийская церковная историогра­фия… С. 50.

ВАНЬКОВА А.Б. Рец. на кн.: Adalbert de Vogüé. Histoire littéraire du movement monastique dans l’antiquité

МИХАЙЛЕНКО С.В. Рец. на кн.: Кривушин И.В. Ранневизантийская церковная историография. — СПб.: Изд-во «Алетейя», 1998. — 255 С. — (Серия «Византийская Библиотека», раздел «Исследования») // Мир Православия. Волгоград, 2002. Вып. 4. С. 388-395.

Смотреть и скачать статью в формате pdf

Оставить комментарий