Солодкова С.В.Филология

СОЛОДКОВА С.В. К вопросу о теодицее и природе сатиры в творчестве А. К. Толстого

А.К. Толстой — выдающийся русский поэт, прозаик, драматург — занимает в истории отечественной литературы особое место и как сатирик. Оригинальность Толстого-сатирика проявилась не только в выборе тем для произведений, в своеобразном использовании средств сатирической типизации и форм сатирического осмеяния, но и в собственном взгляде на природу сатиры как специфического жанрового образования.
В споре с М.М. Стасюлевичем, редактором журнала «Вестник Европы», А. Толстой изложил свои мысли о назначении сатиры. В целом они сводятся к тому, что задача сатиры — обличать настоящее, а не породившее его прошлое, не исторические причины, а следствия, то есть обличать заслуживающие того темные стороны современной жизни. Ведь и эти причины, считал он, порождены известными историческими условиями — «и таким путем мы дойдем не только до Гостомысла, но и до Адама» (4, 376) *. Между тем «задача отыскивать причины состояния какого-нибудь общества в данную минуту принадлежит не сатире, a Kulturgeschichte. Сатира есть не что иное, как зеркало, представляющее дурные или смешные стороны общества в данную минуту. Сатира есть обвинительный акт со смешной стороны. < … > Отыскивать оправдания или обстоятельства, уменьшающие вину, есть долг адвоката, а не обвинителя» (4, 376). Такое понимание сатиры в равной степени относится как к произведениям Толстого, направленным против демократического лагеря, так и к тем, которые высмеивают правительственные круги и официальную идеологию.
Прн этом нельзя не отметить явного сходства представлений о сатире Толстого с мыслями, высказанными в эго же время М.Е. Салтыковым-Щедриным по поводу «Истории одного города». И А.К. Толстой, и М.Е. Салтыков-Щедрин изложили их в письмах, которые были напечатаны после смерти авторов. В ответ на статью А.С. Суворина, приписавшего Салтыкову-Щедрину намерение создать «историческую сатиру», писатель заметил: «Не “историческую”, а совершенно обыкновенную сатиру имел я в виду, сатиру, направленную против тех характеристических черт русской жизни, которые делают ее не вполне удобною. <…> Если б господство упомянутых выше явлений кончилось <…>, то я положительно освободил бы себя от труда полемизировать с миром, уже отжившим»2.
Как видим, и Щедрин, и Толстой определяют сатиру как жанр, напрямую связанный с проблемой зла в мире, т. е, с «.. .усмотрением, обнаружением смеющимся в том, над чем он смеется, некоторой меры зла»3. Примечательно, что все теории комического (Аристотеля, И.Т. Гоббса, А. Стерна, А. Шопенгауэра, Г. Спенсера и др.), в конце концов, говорят об одном: «смех каким- то образом связан со злом»4.
Особо отметим, что, решая вопрос об истоках толстовской сатиры, мы неизбежно приходим к выводу о связи таковой с древнерусской литературой, впитавшей в себя традиции христианского «учительного» слова (Иоанн Златоуст, Исаак Сирин, Иоанн Лествичник и др.). Конечно, здесь имеются в виду не столько формальные признаки, частично нашедшие свое выражение в сатире поэта, сколько содержательная сторона: главная исходная точка «обличительных» слов — православная вера в Бога, обличение нравственных пороков и проповедь христианских добродетелей.
Вне всякого сомнения, А.К. Толстой исходил из христианского понимания природы зла. Грехопадение первых людей повлекло за собою утрату богоподобия человека и обусловило появление в мире зла, противоречащего божественной сущности бытия. Именно поэтому писатель считал главной целью человеческой жизни восстановление в себе первоначального образа и подобия Божия путем духовного совершенствования. Именно поэтому Толстой судит исторические и социальные явления по идеалам Божьей Истины, включая исторический аспект в аспект вечности — метафизический.
Необходимо заметить, что в свете сатирической литературной традиции ХЕХ в. Толстой является прямым продолжателем Н.В. Гоголя, особенно позднего, стоявшего на прочных православных позициях и считавшего своим призванием озирать жизнь сквозь видимый смех и незримые миру слезы. Пожалуй, ни с кем из современников так не сближает Толстого идея теургической задачи искусства.
Не случайно в 1869 г. А. К. Толстой, не разделявший общего непонимания и резкой критики «Выбранных мест…», назвал Гоголя «величайшим гением, тем, который с полною справедливостью может называться всемирным гением» (4, 289). Близость поэта к Г оголю несомненна и ввиду их личного знакомства, состоявшегося через А.О. Смирнову. Толстой был и тем из немногих избранных, кому довелось слушать чтение второго тома «Мертвых душ».
Острая критика «духовного мещанства», прозвучавшая в гоголевской прозе, была развита затем в сатирической и юмористической поэзии А.К. Толстого5. Но особенно ярко она отразилась в творчестве Козьмы Пруткова. Здесь гоголевский мир предстает тем готовым органичным материалом, из которого черпаются художественные приемы, образы, мотивы, реминисценции; рождается комплекс «смеховых» ассоциаций и аллюзий.
В свете вышесказанного, отметим, что художник- христианин, бичующий зло, естественно занимает позицию «выше» и «вне» пороков мира сего, а его единственной тенденцией становится религиозное мировоззрение, помогающее преодолеть трагизм бытия. «Я понимаю, — пишет Толстой, невольно характеризуя себя самого, — отчего натуры такие глубоко печальные, как Мольер и Гоголь, могли быть такими комиками. Чтобы хорошо передать что-нибудь, хорошо оценить, нужно быть вне этого, так же как надо выйти из дому, чтобы сравнить фасад дома…» (4, 65).
По свидетельству современников6, писатель не только не принадлежал и не поддерживал в полной мере ни одно политическое движение, но даже не следил за текущей политикой и иногда по целым неделям не разворачивал газет. Но, несмотря на принципиальную аполитичность, что, безусловно, шло вразрез с настроениями эпохи, областью его поэзии оказывается поле идейных битв, пророческого обличения злобы и порока с высоты вечных ценностей.
Однако как бы приподнятый над злобой дня взгляд художника-христианина отнюдь не ослабляет его связи с проблемами современности. Напротив, именно это свойство позволило Толстому оставаться в сатире не подвластным ни земным богам, ни идолам, ни идеалам толпы. «А что я через это буду в высшей степени непопулярен, что меня будут звать ретроградом — да какое мне до этого дело? Разве я пишу, чтобы понравиться какой бы то ни было партии? — восклицал поэт. — Я хвалю то, что считаю хорошим, и порицаю то, что считаю дурным, не справляясь, в какой что лежит перегородке, в консервативной или прогрессивной» (4, 378). «Вообще, когда я вижу, что проводится систематически учение, которое я считаю вредным (имеется в виду нигилизм. — С. С), я не стану с этим учением церемониться потому только, что боги (официальная власть. — С С.) разделяют мое мнение. Богам в свое время, если они делают глупости, я также выскажу правду…» (4, 371). Исходя из понимания самим Толстым назначения обличительного слова, можно говорить о том, что сатири-ческий смех являлся для него «действенным» переживанием зла, противовесом страданию — внешне «бездейственному». Не случайно в стихотворении «Великодушие смягчает сердца» мы обнаруживаем блестящую сатиру на идею непротивления злу. И вместе с тем главный итог сатиры, по мнению поэта, заключается в надежде на то, что «смех», как и страдание, причиняя боль, в конечном счете призывает человека к пересозданию себя.
В 1876 г. после смерти писателя один из критиков заметил: «Толстой рассердился на нигилистов. Плодом его негодования, в 1866 г., явилось очень хорошенькое шутливое стихотворение “Пантелей-целитель”, в котором он добродушно просит святого хорошенечко поколотить нигилистов. Во всем этом стихотворении видна досада, нет недостатка в остроумии, но ничего ядовитого, ожесточенного нет; надоели мирному поэту эти назойливые крикуны, эти Антоновичи, Писаревы, Зайцевы, Шелгуновы (им же имя легион), поэт обругал их крепчайшим словцом и, видимо облегченный, сейчас же рассмеялся»7.
Незлобивость толстовской сатиры («блажен незлобивый поэт, в ком мало желчи, много чувства» — в противовес «угрюмой музе мести и печали») отмечали многие критики. «Все антитенденциозные стихотворения Толстого, — писал Д. Н. Цертелев, — носят скорее характер шутки, чем злой сатиры, даже тогда, когда под ними скрывается серьезная мысль»8. Подавляющее большинство современников подчеркивало отсутствие в его произведениях «раздражения и желчи»9, «каннибализма и резкостей, граничащих с неприличием», переполнявших статьи его литературных врагов10.
Любопытно, что мысль о «незлобии» довольно часто встречается в «Добротолюбии» и противопоставляется Святыми Отцами «гневу». Ср., напр.: «Кто незлобив, тот совершен и Богоподобен, он исполнен радования и есть покоище Духа Божия. Как огонь сожигает большие леса, когда пренебрежешь о нем, так злоба, если допустишь ее в сердце, погубит душу твою и тело осквернит, возбудит брани, раздоры, ненависть и подобные злые страсти. Поспешите стяжать незлобие, — наставляет преп. Антоний Великий, — чтобы Господь наш Иисус Христос принял вас к себе и каждый из вас мог с радостью сказать: “мене же за незлобие приял и утвердил мя еси пред Тобою во веки” [Пс. 40: 13]»11. Невольно вспоминается по этому поводу «Портрет» А.К. Толстого, где одновременно звучат отказ от утилитарности в подходе к искусству и неприятие безбожия нигилистической критики с ее характерными чертами «хулы», «бесстыдства», «срамоты»:
Все ж из меня не вышел реалист —
Да извинит мне Стасюлевич это!
Недаром мне свой посвящала свист Уж не одна реальная газета.
Я ж незлобив: пусть виноградный лист Прикроет им небрежность туалета,
И пусть Зевес, чья сила велика12,
Их русского сподобит языка (1, 550; курсив мой. — С.С).
Ф.СЛимантов, говоря о том, что с различными эмоциями чувство смешного взаимодействует по-разному, подчеркивает: «Когда чувство смешного сопровождается положительными эмоциями вроде радости, веселья, удовольствия и т. п., то оно от этого лишь выигрывает»13. Радость эта, на наш взгляд, состоит в том, что в сатире, соединяющей в себе трагизм и «смех», подлинное «я» художника переживает и сознает свое достоинство, свою абсолютную свободу от всех низших ступеней бытия, от всякой материальной необходимости. «Дух открывает здесь вечное идеальное царство смыслов, к которому принадлежит он сам и его идеальные оценки и утверждения», — так понимал Б.П. Вышеславцев подлинное преодоление теодицеи как в трагедии, так и в «юморе»14. Лишь с этой «высоты» писатель может бесстрашно н бесстрастно судить безблагодатный мир. Рождается чувство особой «радости, осмеивающей зло»15, в чем, на наш взгляд, не раз признавался А.К. Толстой. Ср., например, отношение писателя к «злобствующей прогрессивной критике»: «Все красные и нигилисты ею (пьесой «Смерть Иоанна Грозного». — С. С.) возмущены и что есть сил набрасываются на меня. Признаюсь, что это мне льстит больше всего» (4,210). Или — по поводу выхода в печать былины16 «Змей Тугарин»: «.. .ожидаю с нетерпением московской и нигилистической брани» (4, 222). Или — «…принимаю предложение напечатать “Потока”, так как мне доставляет удовольствие высказывать во всеуслышание мой образ мыслей и бесить сволочь» (4, 362; подчеркнуто мной. — С С). Ср. со строками из стихотворения А.С. Пушкина «О муза пламенной сатиры»:
А вы, ребята подлецы, — Вперед! Всю вашу сволочь буду Я мучить казнию стыда!
Несмотря на жесткость определений в письмах, в творчестве Толстой никогда не нарушал этикета. Поэт хорошо понимал, что «негодующая сатира перестает быть сатирой и переходит в лирическое стихотворение» (4, 376). Суть же ее не есть беспощадное, слепое отрицание и разрушение. А потому, придавая значение прежде всего нравственным факторам в социальной жизни, сатирик считал, что в печати, тем более в литературе, необходимо аргументировано полемизировать, а не браниться (4, 301). Можно как угодно, всеми средствами критиковать и высмеивать безнравственность в общественной деятельности тех или иных лиц, их мнение (независимо от ранга), но совершенно недопустимо касаться при этом личности или личной жизни оппонента. «Уничтожайте и дробите в прах, если можете, мнения авторов, но да будет личность их неприкосно-венна!» (4, 256). Важно, что художник обрушивается не на «брата» своего, что было бы с православной точки зрения гордыней и самосудом, но стремится обличить пороки как порождение всеобщего грехопадения.
В итоге сатирический смех поэта не только сокрушает, но и созидает. Истинная сатира — это всегда «высокий» смех, одухотворенный этико-эстетическими идеалами, отрицающий ценности ложные и утверждающий истинные, в частности, христианские. Обличаемый мир предстает в сатире Толстого не только «безобразным» и «страшным» в своем несовершенстве, но и смешным своим несоответствием высшим идеалам, вечным и, следовательно, непобедимым: «Верх над конечным возьмет бесконечное, Верою в наше святое значение…» (1, 196).
Так, например, «добродушный», жизнеутверждающий поэтический смех Толстого больно «хлестал» «милых нигилистов», «с пеной у рта набрасывавшихся на отважного пловца, готового плыть даже против такого сильного рационального течения, какое было развито в литературе 60-х годов»17:
Боюсь людей передовых,
Страшуся милых нигилистов,
Их суд правдив, их натиск лих,
Их гнев губительно неистов;
Но вместе с тем бывает мне Приятно в званье ретрограда,
Когда хлестнет их по спине Моя былина иль баллада.
С каким достоинством глядят Они, подпрыгнувши невольно,
И, потираясь, говорят:
Нисколько не было нам больно!
Так в хату впершийся индюк,
Метлой пугнутый неучтивой,
Распустит хвост, чтоб скрыть испуг,
И забулдыкает спесиво.
Чем более «страшными», «губительными» и «неистовыми» изображаются вначале «передовые люди», тем более беспомощными, слабыми и ничтожными они оказываются в конце стихотворения. Нагнетание синонимов «боюсь», «страшуся» в сочетании с семантически несоединимыми определениями — «милых», «приятно» — звучит как оксюморон (нельзя бояться того, кто мил и приятен). В итоге это не только разрушает «утверждающее» высказывание Ϊ строфы, но сводит его прямой смысл к абсолютному нулю. Далее мы видим, как ирония нарастает и уже в IV строфе сравнение нигилистов с «индюком» лишь довершает развенчание, но, подчеркнем, объектом обличения выступает не какое-либо лицо или лица, а порок. Акцентно-значимая и экспрессивно окрашенная (негативно) рифма спесиво оказывается чрезвычайно важной в интонационном и смысловом отношениях для всего произведения.
В этой связи примечательно, что в I строфе Толстой указывает на те «исчадия», которые в святоотеческих «обличительных» словах считаются страстями непременно сопутствующими гордыне (1, 143). Таковыми являются: ложь, хула-злоречие, прочитывающиеся в двусмысленности «их суд правдив». «Горделивому попускается впадать в хулу», — писал Исаак Сирин. (Ср., напр., со строкой из баллады «Порой веселой мая»: «Толпы их все грызутся18, Лишь свой откроют форум, И порознь все клянутся In verba вожакорум» (4, 322). А также значение двусмысленного выражения «их натиск лих». Лихой, понимаемый как «смелый, бойкий, удалой», раскрывается с противоположным «знаком» — «злобный, мстительный, лукавый». Ср. пословицы: «Лихое лихим называют, а доброе добром поминают»; «Кто думает лихо, с тем лихой» (сатана, злой дух)19. Наконец, строка «их гнев губительно неистов» в наибольшей степени сконцентрировала отрицательные религиозные коннотации — «гнев, иступленный, зверский, беснующийся, лишенный рассудка, всякого разумного начала, беспамятно злобный»20. «Гнев — неистовая страсть легко выводит из себя, — поучает преп. Нил Синайский, — зверскою делает душу и заставляет уклоняться от дружелюбного собеседования»21. Ср. у того же Даля: «Неистовая сила — нера-зумная, зверская, нечистая, дьявольская»22.
Таким образом, проделанный анализ позволяет нам утверждать, что последнее слово играет в произведении важнейшую роль «указующего перста» — саморазоблачения «зла-спеси» как духовного греха. На этом пороке и зиждется, по мнению Толстого, вся «псевдодеятельность» нигилизма. Ср., например, понимание гордыни святым отцом Иоанном Лествичником: «Гордыня есть демонское изобретение, предшественница умоисступления, опора демонов, жестокий истязатель, бесчеловечный судья, противник Богу, корень хулы»; «.. .душа мятежных — седалище дьявола»23.
В итоге подтекст, этот «смех-айсберг», дает полное уничижение объекта. Но он же и бесстрашно возвышает над ним художника, утверждающего христианские идеалы.
В свете сказанного еще раз подчеркнем, что в основу характерного для сатиры Толстого прямого отрицания безобразного (все, что не имеет связи с образом Божиим и жизнью по заветам
Божиим, — безобразно) положено восстановление вечных религиозных ценностей. «В области комического, ~ справедливо замечал В.Г. Белинский, — поэт служит всему высокому и прекрасному, совершенно не упоминая о них, но только воспроизводя явления жизни, противоположные прекрасному и возвышенному. Поэтому всякое отрицание, чтобы быть живым и поэтическим, должно делаться во имя идеала»24. Это суждение в полной мере может быть отнесено и к А.К. Толстому.

КИРИЛЛОВА И.В. Творчество А. Платонова в контексте русской религиозно-философской мысли XX века

Примечания

1 Толстой А.К. Собр. соч. : в 4 т. М, 1963. Ссылки на это издание даются в тексте с указанием тома и страницы.
2 Салтыков-Щедрин М.Е. Собр. соч. и писем : в 20 т. М., 1965. С. 234.
3 Карасев JI. В. Философия смеха. М., 1996. С. 14.
4 Там же.
5 Подробно об этом см. в диссертациях: Лобкова Н.А. Баллады
А.К. Толстого. Л., 1970; Ронинсон О.А. Истоки языковой и литературной позиции создателей Козьмы Пруткова. Л., 1970; Березина С.П. Сатира
A. К. Толстого. М., 1976; Гапоненко П.А. Лирика А.К. Толстого. М., 1976.
6 См., напр.: Цертелев Д.Н. Граф А.К. Толстой в его стихотворениях // Русский вестник. 1900. Т. 270 (ноябрь). № 11. С. 202.
7 Покровский К. Граф А. Толстой и современная ему критика // А.К. Толстой. Его жизнь и сочинения : сб. ист.-лит. статей / сост.
B. Покровский. Изд. 3-е, доп. М., 1912. С. 48.
8 Цертелев Д.Н. Указ. раб. С. 201.
9 Щебальский П. Критика и публика времени А.К. Толстого // А.К. Толстой. Его жизнь и сочинения : сб. ист.-лит. статей / сост.
B. Покровский. Изд. 3-е, доп. М., 1912. С. 56.
10 Денисюк Н. Граф А.К. Толстой. Его время, жизнь и сочинения. М., 1907. С. 101.
11 Добротолюбие. Христианская жизнь по Добротолюбию. Избранные места из творений святых Отцов и Учителей Церкви. — Харбин, 1930.
C. 114-115.
12 Отметим, что А.К. Толстой не случайно избирает для сатирического снижения поэтические стереотипы, связанные с античной темой. С этим связана общая установка на противопоставление христианского мира — античности. В данном контексте мифоним (Зевес) прочитывается не только как указание на смену литературных эпох и их ценностных установок, но и как акцентуация языческих коннотаций: отрыв от истинной веры и ее подмена «кумирами» мира материального.
13 Лимантов Ф. С. Об эстетической категории комического // Ученые записки. Кафедра философии. Т. 162, ч. П. Л., 1959. С. 39.
14 Вышеславцев Б.П. Этика преображенного эроса. М, 1994. С. 225.
15 Карасев Л.В. Указ. раб. С. 23.
16 Впервые напечатано под заглавием «Былина» в: Вестник Европы. 1868. № 2. С. 14.
17 Денисюк Н. Указ. раб. С. 101.
18 Современная А.К. Толстому критика не раз указывала на то, что в пар-тийных спорах видную роль играл элемент чисто личный — «борьба раздраженных самолюбий», «ведущая к нежелательным крайностям и порождающая взаимную нетерпимость и узость взгляда, которая, в конце концов, искажала истину» (Амон К, Миллер Ор. Отношение А. Толстого к русской современной и общественной жизни // А.К. Толстой. Его жизнь и сочинения : сб. ист.-лит. ст. / сост. В. Покровский. Изд. 3-е, доп. М, 1912. С. 62).
19 Даль В. И. Толковый словарь великорусского живого языка : в 4 т. М., 1994. Т. 2. С. 257.
20 Там же. Т. 1.С. 657.
21 Добротолюбие… С. 114.
22 Даль В.И. Там же.
23 Иоанн Лествичник, преп. Лествица. М.,1994. С. 149,137.
24 Белинский В.Г. Собр. соч. : в 13 т. М., 1955 — 1959. Т. 6. С. 56.

СТАНКОВА Т.Ю. О коннотативном значении названий православных праздников в английском языке

СОЛОДКОВА С.В. К вопросу о теодицее и природе сатиры в творчестве А. К. Толстого // Мир Православия: сб. ст. Вып. 8 / сост.: Н.Д. Барабанов, О.А. Горбань; Волгоград, 2012. С. 521-531.

Смотреть и скачать статью в формате pdf

Оставить комментарий