Барабанов Н.Д.Церковное искусство

БАРАБАНОВ Н.Д. Иеротопия и проблема «народной религиозности» в Византии

В этом году концепция «иероптопии» справляет небольшой юбилей. За те пять лет, что истекли с момента ее рождения, в рамках предложенного А.М. Лидовым направления исследований, проделана большая работа. Прежде всего, имею в виду осуществление программ Центра восточнохристианской культуры, проведение конференций с публикацией тезисов и материалов[1]. Ра­зумеется, разработка иеротопического проекта стала возможной только благо­даря тому, что у него появилось значительное количество сторонников, при­знающих эвристическую ценность концепции. Ее активное продвижение и мно­гочисленные случаи локального применения заставляют задуматься над той ро­лью, которую «иеротопия» играет или может сыграть в исследовании огромно­го пласта историко-религиозной проблематики. В связи с этим следует под­черкнуть, что данная заметка не претендует на полный охват сюжетного разно­образия теории «иеротопии». Наверное, подобающие оценки ее достижениям дадут историки искусства и культуры. В данном случае речь пойдет только об аспекте религиозности sub speciae «иеротопии» и наоборот.

Полагаю, следует вкратце напомнить основные положения концепции, взяв за основу недавнюю программную статью А.М. Лидова[2]. Автор совершен­но справедливо отметил необходимость изучения того уникального простран­ственного комплекса, который возникает в результате сочетания архитектур­ных форм, реликвий, священных изображений, литургической утвари, одеяний, световых и прочих эффектов, обрядовых жестов. Такой комплекс мог образо­ваться стихийно или в результате целенаправленной деятельности, которая вела к созданию и последовательной реализации тех или иных проектов. Именно для того, чтобы выделить в качестве отдельного объекта исследования сферу ра­ционального и рукотворного, задуманного и осуществленного, предложено по­нятие «иеротопия». Суть концепта выражена следующим образом: « иеротопия — это создание сакральных пространств, рассмотренное как особый вид творче­ства, а также как специальная область исторических исследований, в которой выявляются и анализируются конкретные примеры данного творчества»[3]. Речь идет о новой научной дисциплине, характеризуя отличительные признаки кото­рой, А.М. Лидов выдвинул ряд весьма существенных положений. Так, деликат­ному разделению подвергнуты иерофания, как некое присутствие священного в сакральных локусах, то есть то, что вне сферы человеческого творчества, и иеротопия, как создание ума и рук людских[4]. По мнению автора, эта область исследования прежде не была осмыслена как самодостаточное целое, хотя раз­личные аспекты темы сакрального пространства затрагивались многими наука­ми. Особая сложность иеротопического подхода заявлена в том, что он, отказы­ваясь от прежних, условно говоря, «предметоцентричных» традиций, выяв­лявших ту или иную грань изучаемого явления, ведет к созданию синтетиче­ской модели сакрального пространства, но вместе с тем не сводится к ней. Ие­ротопия не ограничивается ни совокупностью материальных предметов, ни на­бором художественных образов, ни обрядовыми действами, ни богословско-литургическими компонентами в самом причудливом сочетании всего перечис­ленного. В центре внимания рассматриваемой теории оказывается тонкая мате­рия мысли, объединяющая все перечисленные явления в «иеротопический про­ект». Замысел и творчество — ключевые понятия для той научной игры, кото­рую предложил А.М. Лидов, определивший иеротопию еще и как способ виде­ния, позволяющий осознать существование особого пласта культуры, состояв­шего из множества конкретных проектов, подлежащих детальной реконструк­ции[5].

Демонстрируя специфику и перспективы применения иеротопического подхода, автор показал явления и формы творчества, незаслуженно оставав­шиеся без внимания исследователей. Впечатляют примеры драматургии света, разработанной для византийских богослужений, и сферы создания запахов — каждений и благоуханий[6]. Поставлена проблема создателя сакрального про­странства, творческие усилия которого напоминают автору деятельность со­временных кинорежиссеров, организующих работу разных мастеров. Среди ис­торических персонажей, причастных к возведению известных культовых ком­плексов и оказавших сознательное влияние на организацию их пространствен­ной среды, отмечен аббат Сугерий, создатель собора Сен-Дени, ставшего пер­вым образцом готической архитектуры[7]. В Византии в качестве классического примера реализации иеротопического проекта представлено строительство храма Святой Софии императором Юстинианом I[8]. В более позднее время к числу создателей сакральных пространств А.М. Лидов причислил императора Льва Мудрого, собравшего с определенным смыслом почитаемые реликвии и иконы возле Императорских врат Святой Софии, а также известного византий­ского интеллектуала палеологовского времени Феодора Метохита, замысел ко­торого предопределил специфику иконографической программы монастыря Хора.

Среди других элементов структуры и инструментария концепции «иеротопии» следует отметить проблему «зрителя» как «неотъемлемой составляю­щей пространственного образа, в котором он становится полноправным дейст­вующим лицом, наряду с изображениями, светом, запахом, звуком»[9]. Кроме то­го, демонстрируя перспективы изучения иеротопических проектов, А.М. Лидов поставил вопросы о возможном выделении среди них различных групп, о спе­цифике религиозных и национальных моделей иеротопии и привел ряд сущест­венных характеристик средневековых сакральных пространств[10].

Если принять во внимание абсолютное преобладание «предметоцентризма» в исследованиях по византийскому искусству, отпадают всякие сомнения в том, что концепция иеротопии ведет к значительно более глубокому освоению того массива материала, с которым обычно имеют дело искусствоведы. Однако все же знакомство с теорией и с ее воплощением в исследованиях по конкрет­ным темам и памятникам создает впечатление незавершенного художественно­го произведения. При этом речь не о том non finito, в котором не хватает не­скольких деталей, случайно или преднамеренно не попавших в авторский за­мысел. В таком упущении не было бы ничего удивительного. Ведь и сам А.МЛидов признает необходимость совершенствования и дальнейшей разра­ботки концепции. Впечатление указывает на то, что в структуру концепции не попало что-то принципиально важное. С известной долей условности объяс­нить суть этого явления можно на примере аналогии или, если угодно, ассоциа­ции. Если представить, что при анализе драматического спектакля на первый план выведено осмысление пространства сцены, декораций, реквизита, свето­вых эффектов и облачения актеров, то, наверное, в этом обнаружится глубокий смысл. В самом деле, во всем перечисленном явно присутствует замысел дра­матурга, режиссерское видение пьесы, а также воздействие прочих причастных к разработке и воплощению сценического «проекта» людей. Но вместе с тем, очевидно, что материальное пространство пьесы и его атрибутика имеют отно­шение лишь к части той суммы смыслов, которая содержится в понятии «спек­такль». Предметный антураж, бесспорно, важен и неотрывно связан с гораздо более значимым духовным пространством, пространством мысли, сознания, чувства и всего того, что служит их выражению в словах или действиях. Оче­видно, что иеротопия неизбежно распространяет понятие «пространство» не только на сферы материальной протяженности, но и на реалии духовного бытия и речь в рамках концепции должна идти о религиозном сознании и поведении больших масс людей. Не только «творцов», но и «реципиентов». Кроме проче­го, здесь, в упомянутых реалиях, кроются ответы на вопросы о том, с какой це­лью создавались сакральные пространства, в чем их специфика и каково было отношение к ним религиозных людей? М. Элиаде уже плодотворно рассуждал над этими сюжетами, и я полагаю, нет необходимости пересказывать все его наблюдения[11]. В контексте данной темы важны те его мысли, которые указы­вают на locus sanctus как на место общения двух миров: « Всякое священное пространство предполагает какую-либо иерофанию, некое вторжение священ­ного, в результате чего из окружающего космического пространства выделяется какая-либо территория, которой придаются качественно отличные свойства»[12]. Такая территория, как хорошо известно, могла возникнуть после неожиданного для людей вторжения священного или специально создавалась для того, чтобы вызвать подобную «интервенцию». В любом случае место обретало особый статус только в силу того, что превращалось в зону контакта двух миров. Если иметь в виду сознательно выстраиваемый сакральный локус, то все связанное с ним следует рассматривать в контексте коммуникативной цели со всем разно­образием ее проявлений в религиозном сознании масс. Среди них нельзя не на­помнить о выражении благодарности небесным силам и стремление умилости­вить их. В комплексе целеполагания находится и весь спектр земных желаний, исполнения которых хотели достичь с помощью тех же небесных сил. Если ставить в данной сфере задачу изучения неких творческих проектов, то вне ра­мок отмеченного явления, имеющего в историографии большое количество обозначений[13], и всего, связанного с ним комплекса представлений и проявле­ний практической религиозности, их осмысление грозит очевидной неполно­той.

В качестве примера можно указать на сюжет из программной статьи А.М. Лидова, о которой идет речь. Иеротопический подход к деятельности Юс­тиниана по созданию Святой Софии привел автора к мысли о том, что парадиг­мой поведения для императора, как и для других правителей-храмоздателей, было состязание с царем Соломоном. Кроме того, он отметил осознание твор­цами храмов того, что они лишь воплощают замысел всемогущего Создателя[14]. Разумеется, подобные черты могли присутствовать в религиозном сознании светских владык, хотя, размышляя над ними, стоило учесть специфику и время написания текстов, в которых сохранились интерпретации крупных строитель­ных акций. Вместе с тем строительство Святой Софии можно рассмотреть в контексте всего комплекса религиозных представлений и ритуалов, сопровож­давших возведение какой-либо значимой постройки — от обетного характера храма до язычески пышного празднования его освящения. В этой связи, к при­меру, размещение по воле Юстиниана в куполе и колоннах реликвий может быть понято не как «создание особых пространственных зон», а как христиан­ский аналог языческой строительной жертвы, смысл которой состоял в защите здания с помощью вышних сил. Император, можно смело предполагать, был озабочен тем, чтобы столь грандиозный и дорогой дар Богу был Ему угоден, принят и надежно защищен.

Проблема «народной религиозности» явно недооценена в другом примере практического применения концепции иеротопии — в статье А.М. Лидова о «пространственных иконах»[15]. Речь идет об описанном в источниках XII-XV вв. знаменитом «вторничном чуде», происходившем каждую неделю в самом цен­тре византийской столицы, на площади перед монастырем Одигон. Действо со­стояло в том, что несколько служителей выносили необыкновенно тяжелую икону Богоматери Одигитрии из обители и водружали ее на плечи человека, который затем кругами перемещался по площади с такой легкостью, как будто образ был невесомым. Автор статьи прекрасно показал сложный, многоуровне­вый характер происходившего, того, что превращало «профанную» базарную среду в место священного богоявления. Трудно не согласиться с его мнением о том, что обычная площадь преобразовывалась в пространство соборного моле­ния, покаяния и непрерывного чудотворения[16], а также с тем, что принципиаль­но важным элементом вторничного действа было повторяющееся круговое движение служителя с иконой[17] [18]. Интерпретируя этот феномен, автор вспомнил о платоновской традиции, о патристике и проповеди патриарха Фотия, наконец, о конкретном эпизоде из истории осады Константинополя в 626 г. Оказалась обойдена вниманием та масса собравшихся на площади рядовых жителей сто­лицы — торговцев и покупателей, вокруг и ради которых совершался мистиче­ский танец. Полагаю, не лишним будет предположение, что их религиозные воззрения и опыт учитывались устроителями действа. В связи с этим стоит на­помнить, что ритуалы с движением по кругу были очень популярны в народной среде во всем восточнохристианском мире и у славян. Среди них широко из­вестны деяния, совершавшиеся с апотрспеическими и магическими целями: опахивание, проведение черты, обход, оползание, опоясывание. В дни светских и религиозных праздников исполнялись танцы, имитирующие движение солн­ца. Крестные ходы, особенно в годину бедствий, также совершали кругообраз­но. В контексте народных представлений о магической силе круга «вторничное чудо» вообще могло не иметь конкретного прецедента, а быть частью обычных апотропеических мероприятий связанных с выносом иконы и поклонением ей. В рамках этого же контекста встает проблема так называемого «зрителя», кото­рый лишь иногда признается участником того или иного религиозного действа. Полагаю, правильней будет исходить из того, что не только коллективные, но и глубоко личные проявления религиозности в аспекте коммуникации с вышним миром предполагают активное, в молитвенных или ритуальных формах, а не только созерцательное участие индивида в процессе диалога. Разумеется, ис­следовать проявления массового религиозного сознания и поведения сложно, поскольку средневековые источники отразили их в специфических формах и довольно скудно. Однако опыт исследований по исторической антропологии, этнолингвистике, фольклору и этнографии показывает, что для реконструкции столь консервативного явления как народная культура и столь малоподвижного ее компонента, как религиозность в частности, можно использовать материалы более позднего времени[19].

Следует также отметить, что концепция иеротопии должна быть сущест­венно дополнена элементами, конституирующими бинарный характер сакраль­ных пространств. Речь идет о полюсе противоположном святости, то есть, о всяческих «нечистых» локусах, в своем роде «какотопии». Многие места в го­родах, селениях или за их пределами пользовались дурной славой и восприни­мались как место обитания нечистой силы. Такого рода представления были связаны с перекрестками дорог, древними могилами и погребениями заложных покойников, ямами, рвами, арками и прочими сооружениями типа современных «чертовых ворот». Дополняют этот перечень природные объекты: пещеры, камни, деревья и т.д. Связанные с данной сферой мифо-ритуальные традиции были прочно укоренены в массовом сознании и существенно влияли на духов­ный климат и ландшафт среды обитания.

Поскольку концепция иеротопии родилась в недрах искусствоведения, в интересах этой науки А.М. Лидов поставил предел в применении предложенно­го им подхода. Он подчеркнул, что речь идет о временном уходе с «предмето-центричного» поля для того, чтобы вернуться в эту сферу исследований с «но­выми глазами», позволяющими увидеть в изучаемом артефакте проявления по­родившей его пространственной концепции[20]. Однако, по сути, мы имеем дело не с «временным уходом», а с глубоким вторжением искусствоведения в об­ласть средневековой религиозности. Не истории религии, культа, литургики и богословия, а именно религиозности со всеми нюансами ее проявлений в ду­шевных состояниях или в поведении, на которые указывал еще Л.П.Карсавин[21]. Сказанное проявляется уже в том, что самому автору концепции иеротопии приходится говорить не только и не столько о замыслах композиций или об изысках мысли интеллектуалов, располагавших артефакты в том или ином мес­те, или в какой-то последовательности, сколько о связанных с ними представ­лениях, о их восприятии и функционировании в религиозной жизни. Разви­вающаяся концепция только выиграет от включения в ее сложную структуру комплекса явлений, связанных с религиозной жизнью большинства населения Византии или иных народов и стран.

Примечания

[1]  Из многочисленных изданий, подготовленных Центром, отмечу только новейшие, увидев­шие свет после появления концепции: Восточнохристианские реликвии. Ред. — сост. А.М. Ли­дов. М., 2003; Иеротопия. Создание сакральных пространств в Византии и Древней Руси. Ред. — сост. А.М. Лидов. М., 2006; Новые Иерусалимы. Перенесение сакральных пространств в христианской культуре. Материалы международного симпозиума. Ред. — сост. А.М. Лидов. М., 2006.

[2]  Лидов А. М. Иеротопия. Создание сакральных пространств как вид творчества и предмет ис­торического исследования // Иеротопия. Создание сакральных пространств… С. 9-58 (рус­ский текст — С. 9-31).

[3]  Лидов А.М. Иеротопия… С. 10.

[4]  Там же. С. 10-11.

3 Там же. С. 31.

[6]  Там же. С. 13-14.

[7]  Там же. С. 15-16.

[8]  Там же. С. 16-18.

[9]  Там же. С. 23.

[10]  Там же. С. 24-31.

[11]  Элиаде М. Священное и мирское. М, 1994. С. 22-47.

[12]  Там же. С. 25.

[13]  Имею в виду понятия «двоеверие», «народная религиозность», «народное христианство», «приходской католицизм» и т.д., по поводу содержания и правомерности применения кото­рых не утихают дискуссии. См., к примеру: Штырков C.Â. После «народной религиозно­сти» // Сны Богородицы. Исследования по антропологии религии. СПб., 2006. С. 7-15.

[14]  Лидов А.М. Иеротопия…С. 17-18.

[15]  Лидов А.М. Пространственные иконы. Чудотворное действо с Одигитрией Константино­польской // Иеротопия. Создание сакральных пространств… С. 325-372.

[16]  Там же. С. 331.

[17]  Там же. С. 332-333.

[18]   По поводу этих интерпретаций можно и нужно спорить. Не избавляет от дискуссий и от­сылка к статье Н. Исар, опубликованной в том же сборнике, поскольку ее автор также не уделила внимания народному пониманию кругового движения. Пример полемики с точкой зрения А.М.Лидова см.: Шалина И.А. Реликвии в восточнохристианской иконографии. М., 2005. С. 273.

[19]  Учитывая универсальный характер рассматриваемой концепции, стоит указать на такие по сути «иеротопические» исследования как: Панченко А.А. Исследования в области народного православия. Деревенские святыни Северо-Запада России. СПб., 1998; Успенский Б.А. Кре­стное знамение и сакральное пространство. Почему православные крестятся справа налево, а католики — слева направо? М., 2004; Его же. Крест и круг. Из истории христианской симво­лики. М., 2006.

[20] Лидов А. М. Иеротопия… С. 15.

[21]  Карсавин Л.П. Основы средневековой религиозности в ХII-ХШ веках. Петербург. 1997. С. 22-23.

СЕРГИЙ (ГОЛУБЦОВ), еп. Выражение литургической жизни Православной Церкви в храмовой архитектуре

БАРАБАНОВ Н.Д. Иеротопия и пюблема «народной религиозности» в Византии (Некоторые соображения к развитию концепции) // Власть, общество и церковь в Византии: Сборник научных статей / отв. редактор С.Н. Малахов; сост. Н.Д. Барабанов, С.Н. Малахов. — Армавир, 2007. С. 231-238.

Оставить комментарий